— Много чего знает, — засмеялся ты. — Сельваджа — моя сестра, я тоже ей доверяю.

Вы уже почти подъехали к школе, когда мама сказала:

— И все-таки вы оба слишком приклеены друг к другу. Тебе не мешало бы отдалиться немного от нее, Джованни. Я действительно думаю, что эта близость не идет вам на благо.

Напряжение, от которого у тебя внутри все сжималось, выразилось в саркастической усмешке: «Господи, как она может говорить о нашем благе, если она нас совсем не знает?»

— Да, да, конечно, ты права, — отрезал ты побыстрее, пока «ровер» тормозил напротив школьных ворот.

На этот раз ты выкрутился. Можно было линять.

— Подожди, не уходи, — остановила тебя мама.

— Мама, я опаздываю. А школа очень важна для моего будущего. Ты как раз вчера это сказала, помнишь?

— Помоги мне с ней, Джованни.

— Тебе не нужна моя помощь. Ты наша мать. Мы оба не виноваты в том, что нас разлучили так надолго. Но подумай на досуге о том, что разделить нас еще раз было бы равносильно обдуманному преступлению, — заметил ты без преувеличения.

— Как бы там ни было… твой отец тоже говорит, что вы оба должны были бы больше времени проводить порознь.

— Но это «должны были бы» на самом деле «должны», не правда ли, мама? — съязвил ты и, не давая ей времени ответить, вышел из машины, обернувшись, чтобы еще раз с вызовом посмотреть ей в глаза.

«Только попробуйте забрать ее у меня, и вы даже не представляете, что я с вами сделаю», — хотелось тебе сказать. Однако ты ограничился тем, что с силой хлопнул дверцей и пошел навстречу новому, бесконечному, скучнейшему утру, гордясь собой и своей свободой.

Даже тишина твоей комнаты не могла сравниться с покоем, которого ты достигал, медитируя в школе, где одно скучное зрелище сменяло другое, и грусть-печаль тянула за собой горе-злосчастье. Ты думал о Сельвадже, думал о вас, о вашей матери и о будущем, которое вас ждало. Из диалога с мамой ты сделал несколько выводов. Во-первых, она тебя боялась. Во-вторых, она опасалась, что не сможет оторвать тебя от Сельваджи, что, вероятнее всего, приводило ее в ужас, особенно, если она подозревала, что ваш союз гораздо шире допустимого между братом и сестрой. Но она не могла этого знать наверняка!

Она боялась тебя потому, что поняла: как только ты и Сельваджа станете опорой друг другу, она будет разжалована из матерей, и вы больше не будете в ней нуждаться. Если бы тебе удалось отдалить от нее дочь, она никогда не смогла бы вернуть себе прежние позиции и ни за что на свете не смирилась бы с таким поражением. Тут вмешивалось чувство, которое могло принимать разные формы, но в данном случае звалось «гордость». Да, гордость. А в вашей семье всегда возникали затруднения с ее укрощением. Ваши родители были тому ослепительным примером.

И все же решение, которое вы приняли не далее как два часа назад, — стараться не выставлять себя слишком напоказ, чтобы не разжигать еще больше подозрения вашей матери, — казалось, не имело значения для Сельваджи, потому что тем же вечером она стала демонстрировать тебе свои чувства достаточно пылко прямо на глазах у ваших родителей. Ласки, улыбочки влюбленной девушки, как раз когда мама была в метре от вас, готовя ужин.

На следующее утро, например, ты снова обнаружил ее в своей постели. На этот раз мама сделал вид, что Сельваджи не существует. Она, конечно же, понимала, что твоя сестра просто провоцирует ее, это было ясно как божий день, и мама делала все, чтобы не поддаться. Теперь уже ты сделался яблоком раздора, и это, помимо того, что ставило тебя в неловкое положение, крайне тебя тревожило.

Мама всячески пыталась оторвать тебя от Сельваджи, уводя то ее от тебя по любому поводу, то тебя от нее. С другого конца веревки твоя сестра все больше тянула тебя к себе, прибегая к тысяче уловок. Ты стал практически предметом притязаний двух женщин, отравленных взаимной яростью. Отец воспринимал эту холодную войну с удивлением, спрашивая себя, а иногда и тебя, все ли хорошо, не происходит ли чего-то странного и тому подобное. Ты отвечал, что все идет как надо, своим чередом, даже напротив, все лучше и лучше, но он не понимал твоей иронии.

Худшее наступало к вечеру, но иногда вам удавалось вырваться на волю и поужинать где-нибудь вне дома, лишь бы не выносить маминых испепеляющих взглядов.

Как-то самым обычным сонливым вечером вы с Сельваджей сидели в гостиной и читали каждый свою книгу, ты, в который уже раз, — «Сержанта в снегах»[48] Марио Ригони Стерна, она — «Мадам Бовари», когда нерешительный голос вашей матери отвлек вас от чтения, и тень ее нависла над вами.

— Сельваджа, не пора ли нам поговорить?

Сельваджа ничего не ответила. Не подавая никаких признаков, что она слышала вопрос, она дочитала главу и только после этого с большой неохотой посмотрела на мать.

— Нет уж, спасибо, — сказала она.

На это мама лишь вздохнула с сожалением. В последние дни она стала вызывать у тебя жалость. Под ее настойчивыми попытками командовать вами скрывалось беспокойство, что ее дети чувствуют себя не комфортно. По сути, она поступала точно так же, как Сельваджа, когда боялась чего-то и прибегала к радикальным мерам. Она пыталась найти выход, пусть и самый ошибочный, стараясь разделить вас. Хоть вы и воспринимали ее как десницу власти, для нее же это был единственный способ избавиться от тревоги, которую вызывали у нее реальные подозрения на ваш слишком интимный сговор. И все же было ясно, что она даже не предполагала, насколько серьезнее на самом деле было происходящее между вами.

— Мне действительно очень нужно поговорить с тобой, — она почти умоляла.

— А мне — нет.

Тогда мама села на диван.

— Тебе даже не любопытно узнать, о чем я хочу поговорить с тобой?

— Ну, хорошо, только будь краткой, — ответила Сельваджа. — И пусть Джованни останется здесь, — добавила она безапелляционно.

— Что ж, — начала mother Антонелла, — я хотела попросить у тебя прощения, если в прошлом тебе было плохо со мной. Я знаю, что эти слова мало что могут исправить, и знаю, что, вероятно, ты мне не поверишь, но я старалась насколько могла быть тебе хорошей матерью. Теперь я понимаю, даже если бы я вывернулась наизнанку, преодолела бы саму себя, этого все равно не хватило бы. Теперь это слишком очевидно — я все провалила. Но уверяю тебя, ты ошибаешься, думая, что я тебя не любила, потому что ты самое ценное, что у меня есть в жизни. Это касается и тебя, Джованни. Хоть я и была далеко от тебя, я никогда не переставала тебя любить. В последнее время я ошибочно думала, что лучше было бы разделить вас, я поняла, насколько это нелепо и жестоко, теперь, когда вы снова встретились и так сдружились. Простите меня за все.

Она замолчала и осталась сидеть с задумчивым видом, не произнеся более ни слова. Она пыталась переварить поражение, вероятно, даже чувствовала себя униженно, вынужденная поступиться своим самолюбием. Это вызвало в тебе такой прилив жалости, что ты решил помириться с ней.

— Ну, что ты, мама, — сказал ты, стараясь все поправить, прежде чем Сельваджа перебила бы тебя, — ты не должна беспокоиться об этом…

— Отлично. Это все? — вмешалась твоя сестра, заставив тебя замолчать своим надменным видом.

Ваша мать кивнула.

— О’кей, теперь мы можем пойти куда-нибудь. Ты идешь? — спросила тебя Сельваджа, улыбаясь, и стала подниматься наверх.

— Да, иду, — ответил ты, изумленный.

Вы с мамой сидели на диване и молча смотрели друг на друга.

— Как ты думаешь, — спросила она наконец, — она простит меня?

Этот же вопрос ты задал Сельвадже, как только вы вышли из дома, чтобы рассеять сомнения. Но твоя сестра по-прежнему держалась нахально.

— Может быть, прощу… — ответила она, заинтересованно разглядывая в витрине магазина блузку от Fred Perry. Вообще-то ты считал, что этот разговор был совершенно не к месту в магазине с джинсами от Armani и Fred Perry, — а может, и нет. Я еще не решила, — заключила она удовлетворенно, вертясь перед зеркалом и рассматривая блузку с разных ракурсов.