— Никогда бы не подумала, что встречу там Анну.

Отец, ничего не отвечая, сделал глоток пива.

— Мне нужно было срочно рассказать тебе о том, что удалось выяснить, и я вспомнила о ресторанчике, в котором тебе нравится обедать.

Он слушал меня невнимательно, как слушают невнятно бубнящее радио.

— Я почувствовала облегчение, когда не нашла в ее сумке фотографию Лауры, пропавшую из портфеля из крокодиловой кожи.

Отец наконец-таки посмотрел на меня. Он был не только сердитым, но еще и печальным.

— Маму скоро отпустят домой. Мне сегодня сообщили об этом врачи, — сказал он.

Я уронила вилку и нож на стол, и они зловеще звякнули.

— Они не считают возможным ее оперировать. Они боятся делать операцию. Но она, по крайней мере, теперь будет здесь, с нами.

Я в ответ кивнула, чувствуя, как к горлу подступает комок. А еще я почувствовала, что если сейчас не позволю себе расплакаться, то мои глаза лопнут от напряжения. Я отвернулась к микроволновке и позволила выкатиться из глаз нескольким слезинкам из того озера, которое только что собралось в моих глазах и которое выльется из них, когда я останусь одна.

— Анна говорит, что у нее есть возможность проконсультироваться по этому поводу с другими врачами. У нее очень широкий круг знакомых. Она наведет справки и затем мне позвонит. — Отец стал накладывать в тарелки каннеллони. — Ты, конечно же, ничего не ела, — сказал он, перекладывая бóльшую часть еды в мою тарелку.

Я не могла ни возразить, ни вообще хоть что-нибудь сказать. Пожевав каннеллони, я проглотила несколько кусочков, которым при этом пришлось пробиваться через подступивший к горлу ком.

— Мы выкарабкаемся, — сказал отец. — Бетти очень сильная.

Это раньше она и в самом деле была сильной. Теперь — уже нет. Теперь она превратилась в развалину, и я не была уверена в том, что сумею обеспечить ей должный уход.

— Как только она окажется на собственной кровати, то сразу воспрянет духом.

Я сходила в туалет, сделала несколько глубоких вдохов и выдохов и лишь после этого, вернувшись к столу, нашла в себе силы очень медленно спросить:

— А мама знает, что ее не захотели оперировать?

— Врачи при мне сказали ей, что попробуют лечить ее по-другому, в домашних условиях.

— А мама?

— Она сказала, что мне нужно работать, что ты не можешь забросить свои занятия и что нужно придумать что-нибудь другое.

Отец опустил голову — опустил так низко, как будто шее было тяжело ее держать.

— Я сказал ей, что изменил продолжительность рабочей смены и что коллеги будут мне помогать.

— Замечательно, — пробормотала я.

Я едва ли не вылизала комнату сверху донизу. Я навела порядок в шкафах, протерла обои, вымыла окна и светильники и застелила кровать простынями, которые нравились маме больше всего. А еще я приготовила ее любимую ночную рубашку и купила цветы. Маме разрешалось есть все, но с определенными количественными ограничениями, поэтому я составила меню на каждый день, хотя и подозревала, что заставить маму есть будет нелегко.

Маму привезли из больницы на машине «скорой помощи» и донесли на носилках прямо до кровати. Ей поставили капельницу с каким-то лекарством и научили меня ее менять. Медсестры, как могли, изображали оптимизм:

— Ох и дочь у тебя, Бетти! Просто приятно иметь с ней дело.

— Таким девушкам не надо ничего долго объяснять. Они схватывают все на лету.

— Рядом с дочерью ты, Бетти, будешь в чудесной компании. Это не то что ведьмы вроде нас.

И так далее в том же духе.

Я была готова на коленях просить их никогда отсюда не уезжать и подбадривать нас днем и ночью.

Я также купила превеликое множество журналов — журналы, посвященные моде, украшениям, взаимоотношениям мужчин и женщин, садоводству. Мы с отцом поставили перед маминой кроватью телевизор, и, после того как поедим, я ложилась рядом с ней на кровать, чтобы вместе посмотреть новости, а затем отправлялась работать (хотя мама думала, что я иду на занятия в университете). Отец стал работать по полдня, и мы с ним по очереди заботились о маме. Пару раз он выходил на работу в ночную смену, чтобы заработать побольше и — меня-то он обмануть не мог! — чтобы как-то отвлечься, и примерно по той же причине я ходила работать каждый день после обеда и отправлялась на рынок каждые два дня из трех. Любые развлечения мамы были для нас желанными, и я очень обрадовалась, что Анна, похоже, не стала обижаться на то, что я обшарила ее сумку, и приходила навестить мою маму. Что-то подсказывало мне, что Анна заметила меня тогда, в ресторанчике: она пробыла в туалете уж слишком долго — даже с учетом того, что могла подкрашивать там губы, — и вернулась к столику, как только я из-за него ушла. Моему отцу она, конечно же, ничего не сказала, чтобы не ставить его в неловкое положение и не ассоциироваться у него с чем-то неприятным: Анна, по всей видимости, хотела ему нравиться, причем не только в качестве подруги Бетти. Однако отец сейчас ничего не замечал: он чувствовал себя подавленным, раздавленным жизнью. Единственное, чего он желал от Анны, — это чтобы она пришла с хорошими новостями от своих знакомых врачей. Он все еще тешил себя надеждой, что найдется врач, который сможет сотворить чудо и спасти его жену.

На пятый день пребывания мамы дома, когда я уже собиралась прилечь рядом с ней, чтобы вместе посмотреть по телевизору новости, она приподнялась так высоко, как смогла, и обратилась ко мне с просьбой, которую я предвидела и которой со страхом ожидала.

— Вероника, — сказала мама, указывая на шкаф. — На последней полке еще со времен твоего детства лежит свернутое светло-зеленое одеяло. Достань его, но очень осторожно, потому что в одеяло завернут портфель из крокодиловой кожи. Принеси мне его.

У меня мелькнула мысль, что если я когда-нибудь стану матерью, то постараюсь не быть такой слепой по отношению к своим детям. Я постараюсь помнить об этом моменте и обо всех тех годах, на протяжении которых я знала о существовании фотографии Лауры. Я не могла допустить, чтобы она узнала об исчезновении этой фотографии, потому сказала, что у меня сейчас нет на это времени.

— Я достану его, когда вернусь, — сказала я. — А ты пока полистай журналы или почитай книгу.

Проблема теперь заключалась в отце: если мама попросит его принести портфель из крокодиловой кожи, он даже не вспомнит, что фотографии там уже нет. Ему ведь вся эта история была не важна, она его даже раздражала.

— Знаешь, что я тебе скажу… — вдруг взволнованно произнесла мама. — Вообще-то я не хочу, чтобы ты его оттуда доставала — ни сейчас, ни потом. Я не хочу, чтобы мы были заложниками прошлого. Мне кажется, что иногда я жила лишь своим прошлым.

Мама улыбнулась, надела очки, взяла роман «Анна Каренина» и поудобнее устроилась на подушке.

— Ты подождешь папу без меня? Он придет не позже, чем через десять минут.

Она, махнув рукой, чтобы я могла идти, вздохнула.

— Даже не вздумай пропустить хотя бы одно занятие, — сказала она. — Я сейчас чувствую себя очень счастливой.

Мама сказала мне правду: она и в самом деле чувствовала себя счастливой. Да, сейчас она была счастлива. Ей пришлось вырваться из себя самой, из своего чувства вины, из своего бессилия, чтобы жизнь стала такой, какой она должна быть, и болезнь ей в этом помогла.

Я, выходя на улицу, тоже почувствовала себя счастливой. Настоящая Бетти была именно такой, какой мама стала сейчас. Если бы с Лаурой ничего не произошло, мама всегда была бы такой — ласковой, бодрой и, я бы сказала, более рассеянной и мечтательной. А чем сейчас занималась я? Зачем я явилась в тот мир, в котором живет Лаура, если сама мама захотела, как она выразилась, перестать быть заложницей своего прошлого? Я что, об этом забыла?

В тот день, когда я увидела отца в ресторанчике в компании Анны и когда отец, вернувшись домой, сообщил мне, что врачи не знают, что делать с мамой, вся моя возня по поводу Лауры — поиски ее фотографии в сумке Анны, поездки в разные места в погоне за призраком — показалась мне глупостью, безумием, бессмысленной тратой времени.