Я хотела перечитать то, что написала о себе и Мальвине, мне нужно было что-то, что порадовало бы меня. И я обнаружила, что шкатулка пропала.

Я этого не понимаю. Никто не знал о моем тайнике. Разве что одна из трех моих «Ф» могла бы когда-то заметить двойное дно в сундуке. Да, а теперь все три «Ф» служат моей матери и Эстульфу… Это ужасно. Если мои опасения верны, то все, что я написала за последние месяцы после смерти моего отца, попало в руки этому тирану. Он знает о моих разговорах с Бальдуром, о моих тайных чувствах, о моих переживаниях, мечтах, воспоминаниях. Он знает, что я думаю о моем муже, о моей матери. Он знает о Мальвине и обо мне. Он знает, что Мальвин — отец моего еще не рожденного ребенка. Он знает. И он в любой момент может применить эти знания против меня. И против Мальвина. Возможно, он уже отослал письма герцогу в качестве доказательства моего прелюбодеяния и греховных действий Мальвина. Или ему достаточно знать, что я знаю? Знать, что я знаю, что он может это сделать? Да, это вполне в его характере. Возможность шантажировать меня. Как это подло! Так он избавится от меня, не испачкав рук. Он не прольет мою кровь и при этом получит то, что хочет. Я вынуждена буду отказаться от всех моих притязаний. Так он думает. А мать ведет себя как всегда. Делает вид, что ни о чем не знает.

Я отправилась к Бальдуру на сеновал. Это далось мне нелегко.

— Эстульф завладел тем, что может очень навредить нам, — призналась я.

Бальдур невозмутимо лежал на сене, выстругивая очередную стрелу. Когда мой супруг не гуляет по зимнему лесу, он вот уже несколько месяцев только тем и занимается, что целыми днями выстругивает стрелы. Их уже достаточно для того, чтобы вооружить целую армию. Вот только, к сожалению, у Бальдура нет ни металлических наконечников для стрел, ни солдат.

— Ты не услышал, что я сказала? — нетерпеливо переспросила я.

— Я же не глухой.

— Речь идет о… бумагах. О… записях. Я изливала на бумагу мою ярость, печаль и тоску, я винила тех, кто против нас, понимаешь?

— Я же не тупой.

— Раз ты не глухой и не тупой, то сейчас самое время для того, чтобы ты поговорил со мной.

— Ты хочешь поговорить со мной? Это что-то новое. Ну хорошо, что там с этими потерявшимися бумагами?

— Потерявшимися… Ты так говоришь, будто я сама положила их куда-то и забыла. Их украли. Их украл Эстульф… по крайней мере, я не знаю, кому еще это могло понадобиться. При помощи этих записей он сможет шантажировать меня, а значит, и тебя.

— Ты была настолько неосторожна, что записывала туда что-то щекотливое?

— Именно по этой причине люди и делают подобные записи. Если бы речь шла не о чем-то щекотливом, то я могла бы поговорить об этом с кем угодно, хоть с прачками.

— Ты могла бы хранить тайну в себе.

— Я не собираюсь спорить об этом с человеком, который считает умение писать чем-то вроде болезни, от которой целители еще не нашли снадобья.

— И кто теперь не дает нам спокойно говорить, ты или я?

Три месяца, проведенные на сеновале, превратили Бальдура в философа — насколько это возможно, конечно. Он был никому не нужен, как эти его стрелы без наконечников, и поэтому погрузился в раздумья. Мой муж стал спокойнее и перестал колоть орехи голыми руками.

— Если Эстульф расскажет всем о том, что я написала, то это не закончится ничем хорошим ни для меня, ни для тебя.

— Если он это сделает, клянусь тебе, он не жилец.

— Как и я, — раздраженно отрезала я. — Может, мы придумаем что-то для того, чтобы спасти меня? Ты не мог бы ненадолго отложить эти стрелы?

— Все настолько плохо?

Я глубоко вздохнула.

— Ты имеешь право узнать об этом. Я…

— Я не хочу этого знать, Элисия. Что бы это ни было, сохрани это в тайне от меня, сделай мне такое одолжение.

— Хорошо, но… разве ты не хочешь…

— Нет.

Мы немного помолчали. Бальдур вырезал свою тысячную стрелу, а я стояла рядом со стогом сена, на котором мой муж развалился, точно усталый пес. Я была готова все рассказать ему, даже рискуя тем, что он изобьет меня и обругает. Я думала, что он почувствует себя уязвленным, но поймет, что для сохранения его чести необходимо скрыть мою измену. Ревновать Бальдур не станет. Мы никогда не любили друг друга и лишь в начале наших отношений испытывали друг к другу страсть. Я рассчитывала на то, что мой муж придет в ярость, но вскоре успокоится. Он хотел стать графом, а это было возможно только в том случае, если Эстульф не предаст огласке написанное и не станет шантажировать меня, чтобы я отказалась от титула и земель.

— Остается только один выход, — сказала я. — Я возвращаюсь к тому, о чем говорила в декабре. Эстульф должен умереть.

Бальдур промолчал.

— Я знаю, тебе противна мысль о коварном убийстве. Ты думаешь, мне она нравится? Кому я когда-либо причиняла зло? Я всегда хорошо относилась к слугам, раздавала милостыню бедным, как и полагается, я любила своего отца и уважала мать, хотя последнее и давалось мне нелегко. Я молилась за души моих предков, я грустила, когда сыновья Бильгильдис, друзья моего детства, пали на войне. Я даже пауков и жуков в своей комнате раздавить не могу. Я знаю, иногда я сердилась на тебя и не всегда была тебе хорошей женой… А недавно… недавно…

— Все в порядке, Элисия. Я знаю, что такое любовь.

Должна заметить, что Бальдур удивляет меня в последнее время. Жизнь в этом сарае — он тут словно Диоген в своей бочке — вызвала в нем то, что всегда было скрыто от меня, а может быть, и от него самого. Подозревал ли Бальдур, что ребенок не от него? Подозревал ли он, кто отец? Как бы то ни было, его спокойствие, в котором читалась какая-то неведомая мне в нем ранее чувствительность, пробудило во мне нежность. Сейчас Бальдур был ближе мне, чем когда бы то ни было. Я знала, что ближе ему уже не стать, знала, что никогда не полюблю его, но впервые в жизни я увидела в Бальдуре живого человека со своими страхами и надеждами, а не наделенную даром речи машину для убийства.

Я присела рядом с ним. Этот сарай стал его покоями, а сбитое в кучу сено — его ложем. В воздухе висел запах сухой травы, солома лезла в нос, вокруг прыгали какие-то мелкие букашки.

— Знаешь, Бальдур, мы заключили наш брак пред ликом Господа, но Бог не благословил нас, верно? Думаю, ты согласишься со мной. Я была для тебя дочерью твоего господина, женщиной, которая позволила тебе стать полководцем. Положим, я немного нравилась тебе, я ведь не дурнушка, но главным образом… Останови меня, если я неправа.

Бальдур молчал. Он выстругивал древко.

— А ты был для меня самым верным, самым лучшим приближенным моего отца, человеком, которому отец доверял свою жизнь на войне, человеком, готовым закрыть моего отца собственной грудью, человеком, который думал как он, человеком, которому нравилось то же, что и ему. И я должна сказать тебе — как мужчина ты поражал воображение. Высокий, статный… Ты мне нравился. Ты словно был создан для того, чтобы стать папиным наследником, хозяином этого замка, графом этих земель. Вера в это связывала нас больше, чем что-либо еще.

Бальдур отбросил свою тысячную стрелу и выпрямился.

— Раз уж у нас зашел такой откровенный разговор…

— Да, Бальдур, нам стоит откровенно поговорить.

— …то нам следует называть вещи своими именами. Тебе никогда не было до меня никакого дела. Тебя не интересовала моя жизнь, ни до свадьбы, ни после нее. Ты хоть раз сшила мне тунику, как полагается жене? Ты была равнодушна ко мне. Главным для тебя было то, что я нравился твоему отцу. А еще я говорил, как он, я повторял его слова, я думал, как он, делал то же, что и он, был похож на него. Если бы какая-то собачонка смогла бы подражать твоему отцу, то ты и за пса замуж вышла бы.

— Это смешно.

— Да ну!

— Ты преувеличиваешь. Не знаю, о чем мы спорим. Я лишь сказала, что я хотела выйти за человека, который пошел бы по стопам моего отца, и этим человеком был ты.

— Ошибаешься. Ты не хотела выйти за человека, который пошел бы по стопам твоего отца. Ты хотела сами стопы твоего отца.