С этой целью маленький магазин стал фондом, где складывались швейные изделия и ручные работы женщин. Для детей и взрослых здесь были простые одежды и белье, и склад скоро стал известен среди зажиточных женщин, которые покупали здесь товары на Рождество для благотворительных целей. Две пашковские продавщицы стали миссионерами в своем магазине, время от времени спрашивая своих богатых посетителей, принадлежат ли они тоже Спасителю. Хотя не всем нравились эти прямые вопросы, некоторые из посетителей бывали тронуты оказанной заботой об их душах и ценили свидетельства этих продавцов. Некоторые даже специально приходили в магазин, чтобы получить слова утешения и наставления[288].
Доктор Карл Мейер, основатель и главный врач санкт‑петербургской Евангелической больницы на Петербургской стороне, следил за финансовыми делами, связанными с этими швейными кружками, к удивлению женщин‑аристократок, которые не понимали, как такой занятый и важный человек находил время помогать им в трудах[289]. Он был близким другом Корфа и его жены, которые проводили с ним много времени. Он также проповедовал в различных пашковских собраниях, где люди его любили и уважали. Княгиня Гагарина впоследствии вспоминала свое удивление терпением доктора. Женщины высшего света, с которыми он работал, по словам Софьи Ливен, не были средними благочестивыми женщинами:
«Они отличались ярко выраженной индивидуальностью и, как все новообращенные, большой горячностью, что часто делало заседания комитета очень бурными. Однако они всегда кончались полным согласием и благодарной молитвой Господу. Д‑р Мейер говорил, что эти заседания были чрезвычайно интересны, и считал их одними из лучших часов своей жизни»[290].
Усилия доктора Мейера имели последствия, выходящие далеко за пределы времени существования швейных кружков. В 1901 г. его дочь Евгения, в то время добровольно работавшая с сиротами на дальневосточном острове Сахалин вошла в близкий контакт с каторжниками и сосланными на остров на всю жизнь. Однажды после отбывания срока люди были оставлены безо всяких средств к существованию и вскоре потеряли всякую надежду. Следуя модели, которую ее отец использовал годами раньше, находясь за 6000 верст от нее, Евгения организовала «Дом труда» для сосланных поселенцев, где портные, сапожники, плотники, переплетчики и мастера по коврам могли использовать свое ремесло.
Сто мужчин и двадцать женщин принимали участие в этой добровольной программе, которая включала в себя такой отдых, как беседы по Евангелию и библейские истории в воскресный вечер. Их продукция продавалась по всему Дальнему Востоку. Евгения Мейер позднее писала о своем призыве к такому труду: «Я вскоре поняла, что Господь, посылая меня на остров, добавил к этому уникальному призыву необходимый дар любви к этим в высшей степени обездоленным людям, из которых 25000 мужчин и женщин были изолированы на Сахалине, как куча жалкого человеческого мусора! Он дал мне также дар организации и необходимой власти»[291]. Дар организации был, похоже, результатом участия в труде и наблюдений в С.‑Петербурге.
Школы и детские дома
Власти неотрывно наблюдали еще за одним видом пашковского служения – это организация школ, мастерских и домов для бедных детей, в которых ученики узнавали о Боге, а также и о ремеслах, и об академических предметах. Православный протоиерей Ф. Н. Орнатский считал это «самыми опасными средствами», используемыми пашковцами, – воспитание в сектантском духе малых детей в пашковских приютах и мастерских, где дети отучаются от православного обряда молиться пред образом, начинать и оканчивать день и всякое дело молитвою, просить Бога перед обедом и благодарить Его после, отучаются и от общения со священником, и от его благословения. Подобная мастерская существует и ныне в Петербурге, в доме Пашкова на углу Сампсониевского пр. и Ломанова пер. на Выборгской стороне, и надо удивляться, как позволяют православные родители ходить туда работать несовершеннолетним детям»[292].
В январе 1883 г. градоначальник П. А. Грессер попытался закрыть школу, обвиняя Пашкова, что тот не содержит собственность в подобающем порядке. Пашкова, однако, было непросто запугать. Он писал: «В ответ на письмо Ваше от 29‑го сего января имею честь известить Вас, что я никогда не имел в мысли уклоняться от исполнения требований Полиции относительно содержания в исправности части Ломанского переулка, прилегающей к дому моему на Выборгской, но только приказал заведывающему домом указать на то, что вследствие свалки снега, устроенной у соседа моего, навалены были вдоль сада моего груды снега, которые просил обязать соседа моего, г‑на Шиманского, убрать»[293]. Пашков уверял Грессера, что он намерен нести полную ответственность за состояние своей собственности.
Школы открывались также и в поместьях пашковцев; аристократки открывали частные школы и сами учили крестьян читать. Пашков поддерживал школу в своем имении Матчерка в Моршанском уезде Тамбовской губернии, в которой учительница Быкова собирала своих учеников по воскресеньям, разучивая с ними гимны из двух пашковских сборников – «Любимые стихи» и «Радостные песни Сиона»[294]. Директор школы в Тамбовском имении была, по сведениям, смещена со своей должности по приказу правительства[295]. Вениамин, епископ Оренбургский, нападал на две школы, поддерживаемые Пашковым в Оренбургской губернии, около медных рудников Пашкова, 7 февраля 1884 г., заявляя, что учитель, не почитая православных праздников, раздавал протестантские брошюры ученикам и в публичной библиотеке[296].
Приют для бездомных женщин
Другим учреждением, основанным Пашковым в одном из своих домов, был приют для бедных женщин. Этот приют, расположенный на Выборгской стороне, имел частные комнаты, сдаваемые за восемь рублей в месяц, а также комнаты для совместного проживания за три рубля. Используя всякую возможность дискредитировать Пашкова и его последователей, в санкт‑петербургской газете «Новости», № 52, его оппоненты поместили статью о самоубийстве молодой женщины, жившей в данном приюте, указывая при этом на вину Пашкова и его последователей. Пашков чувствовал, что подробности в этой статье были искажены, так как утверждалось, будто нервное состояние, ведущее к полному нездравию, развилось в молодой женщине из‑за религиозного давления. Хотя Пашков уже однажды решил раз и навсегда отказаться от вступления в полемику с газетами по поводу печатаемых против него статей, здесь он сделал исключение: «В данном случае… в упомянутой статье набрасывается тень не на меня лично, а на путь истины, о котором я постоянно свидетельствовал не тайно, но открыто, пока такое свидетельство было возможно». Пашков объяснил, что душевное состояние молодой женщины не было новостью и прежняя хозяйка квартиры сказала ему, что эта молодая женщина страдала видениями. Ее ненормальное состояние было замечено всеми женщинами в Выборгском приюте, и они могут подтвердить это. Сам Пашков видел ее дважды, и каждый раз не больше 15 минут. Брат покойной, Пашков считал нужным упомянуть это, лечился в больнице для умалишенных. Неизвестно, было ли письмо издателю напечатано, как его о том просили[297].
Русско‑турецкая война 1877‑78 гг.
Война создала особые возможности для молодых верующих выразить свою веру в действии. Точно так же, как война оказалась катализатором для молитвенных собраний, она открыла путь для дел любви и сострадания. Пастор Дальтон сообщал, что многие светские дамы оставили свои удобные дома, чтобы служить добровольными сиделками (как это делала до них известная Флоренс Найтингейл). Когда первого раненого принесли в госпиталь в Зимнице, Дальтон узнал в «просто одетой даме», известной в госпитале только как «сестра милосердия», княгиню, читающую Слово Божье опасно раненному солдату[298]. Ада фон Крузенштерн вспоминала вечера, посвященные шитью для раненых солдат, а другие вечера были посвящены беседам с солдатами в Михайловском замке, часть комнат которого были превращены в военный госпиталь. Сорок лет спустя, во время Первой мировой войны, она же учила раненых немецких солдат в Дрездене играм, которым научилась от раненых русских в С.‑Петербурге. Петербургский автор Елизавета Вард де Шерьер положила в основу своего романа «Сергей Батурин» в 360 страниц деятельность пашковцев во время Русско‑турецкой войны. По отзыву ученого и обозревателя Эдмунда Хейера, роман является вымыслом только в своей сюжетной линии, в то время как даты, описания сражений и русской победы являются точными. Однако в каждой сцене читатель находит пашковца, утешающего тех, кто потерял любимого, служащего раненым в военном госпитале или на поле боя, – и эти описания являются правдивыми свидетельствами о труде пашковцев в то время[299].