Как по решению судьбы, мы заворачиваем на Вотер-стрит – квартал, в котором я жила. Сердце затрепетало у меня в груди, когда я поняла, что мы будет проходить прямо мимо моей квартиры. Я не могу отбросить мысль, что папа смотрит на меня из окна. Или мама, если она умерла. Может быть, это она смотрит вниз. Может быть, она, конечно, поддевает меня. Или делает выговор. Все-таки я оставила ее в этом месте несколько лет назад. Она могла пойти с нами. Но она не захотела уезжать. И я знала это. Все же я сделала то, что должна была в тот момент – для себя и, что более важно, для Бри. Что еще я могла сделать? Просто сидеть с ней и дожидаться смерти?

Я невольно вижу в этом иронию, во всех поворотах жизни. Я взяла Бри и бежала в безопасное место, но теперь ее похитили и снова вернули сюда, где все начиналось, и я, вероятно, уже никогда не спасу ее. По тому, как я чувствую себя сейчас, я не проживу больше нескольких часов. Так что к чему хорошему привел наш уход? Если бы я просто осталась здесь, с мамой, мы бы по крайней мере умерли вместе, в мире. Не той долгой, голодной смертью. Может быть, мама все знала с самого начала.

Мы подходим к нашей многоэтажке и я готовлюсь увидеть, как она выглядит теперь. Я знаю, что это смешно, но часть меня все еще ожидает увидеть маму, сидяющую в окне. Ждущую.

Мой бывший дом превратился просто в кучку мусора, покрытую снегом. Между камнями растет высокий сорник и выглядит все так, будто было разрушено уже много лет назад. У меня чувство, что меня ударили под дых. Моего дома больше нет. Мамы действительно нет.

– Что-то не так? – спрашивает Логан.

Я останавливаюсь. Я стою и смотрю. Я опускаю голову, хватаю его плечо и продолжаю путь.

– Ничего, – отвечаю я.

Мы продолжаем идти по торговому району Саус-Стрит-Сипорта. Я помню, как сидела здесь, смотря на сияющий булыжник, на все эти дорогие магазины, ощущая себя в самом лучшем месте в мире. Месте, которое невозможно испортить. Теперь я не вижу ничего, кроме разрухи. Здесь больше ничего не напоминает о былом величии.

Мы поворачиваем налево на Фултон и в отдалении я вижу набережную. Уже наступают сумерки, тяжелые серые облака собираются на горизонте и, когда я вижу воду всего в паре кварталов от нас, я вновь обретаю надежду. Следы автобуса поворачивают на эту дорогу, ведя прямо к пирсу. Нам это удалось.

Мы идем быстрее и у меня в кровь выделяется адреналин, когда я думаю, что Бри может все еще быть здесь, на пирсе. Я непроизвольно провожу рукой по ремню в поисках оружия, прежде чем вспоминаю, что у меня ничего не осталось. Неважно. Если она здесь, я найду способ вернуть ее.

Мы всходим на деревянный причал Сипорта, когда-то переполненный туристами, а теперь абсолютно безлюдный. Высокие парусники прошлого все еще стоят здесь, покачиваясь на волнах – но теперь от них остались лишь гнилые каркасы. В конце пирса я вижу автобус. Я направляюсь к нему с колотящимся от волнения сердцем, надесь, что Бри все еще там.

Но, конечно, автобус был разгружен уже очень давно. Я дохожу до него и заглядываю внутрь – пусто. Я смотрю на снег и вижу следы того, как их выводили из автобуса, вели по сходням к лодке. На воде я вижу большую ржавую лодку примерно в километре от нас, пришвахтованную к Губернаторскому острову. С нее сводят цепочку девочек. Бри тоже среди них, я это чувствую.

Я чувствую решимость. Но и безысходность. Мы упустили лодку. Мы слишком опоздали.

– Утром будет еще одна лодка, – говорит Логан. – На рассвете. Всегда есть, раз в день. Нам лишь нужно дождаться. Найти убежище на ночь.

– Если вы переживете ее, – раздается странный голос сзади нас.

Мы поворачиваемся.

В трех метрах сзади нас стоит группа из дюжины человек, одетых в желтый камуфляж. В центре их человек, похожий на главного. Его лицо перекошено и поплыло, как и лица других. Он выглядит даже хуже биожертвы, если это вообще возможно. Наверное, потому, что живет в радиоактивной зоне.

Каким-то образом им удалось подкрасться к нам. Их гораздо больше, чем нас, у нас совершенно нет оружия, а в их руках я замечаю пистолеты. У нас нет шансов.

– Вы сейчас на нашей территории, – продолжает он. – Почему бы нам не убить вас самим?

– Пожалуйста, – умоляю я, – охотники за головами забрали мою сестру. Мне нужно забрать ее!

– Мы не любим охотников не меньше вашего. Они ездят здесь на своих автобусах, будто это их территория. ЭТО МОЯ ТЕРРИТОРИЯ! – визжит он, его лицо искривилось, а глаза выпучились. – ВЫ СЛЫШИТЕ МЕНЯ? ОНА МОЯ!

Я вздрагиваю, услышав его голос, искаженный от ярости. Я чувствую истощение, боль и едва могу стоять.

Он делает к нам шаг и я готовлюсь отражать атаку. Но прежде, чем я успеваю закончить эту мысль, мой мир начинает кружиться. Он кружится снова и снова и, прежде чем я это осознаю, я начинаю падать.

И затем все погружается во тьму.

Я с трудом раскрываю глаза. Я не понимаю, живая я или мертвая, но если живая, то я и не знала, что жизнь может быть такой: каждый мускул в моем теле горит огнем. Меня трясет и мне холоднее, чем когда-либо раньше в жизни, – и в то же время я горю изнутри, по задней стороне моей шеи бежит холодный пот. Мои волосы прилипли к щеке и каждая клетка болит сильнее, чем я смогу описать. Это похоже на худшую лихорадку, когда-либо бывшую у меня, – раз в сто.

Эпицентром боли является лодыжка: она пульсирует и по ощущению размером с футбольный мяч. Боль такая сильная, что я жмурю глаза, сжимаю зубы и молча молюсь, чтобы кто-нибудь просто отрезал ее.

Я оглядываюсь и вижу, что лежу на бетонном полу, на верхнем этаже заброшенного склада. В стене виднеются огромные фабричные окна, большая часть стекол выбита. Залетают прерывистые потоки холодного ветра, вместе со снежными порывами, по комнате кружат хлопья снега. Через окна я вижу ночное небо с низко висящей между облаков полной луной. Это самая красивая луна, какую я когда-либо видела, она заполняет склад рассеянным светом.

Я чувствую нежную ладонь на своем плече.

Я поднимаю подбородок и мне удается повернуться на милиметр. Там, на коленях подле меня, сидит Логан. Он улыбается. Я не могу даже представить, как выгляжу сейчас, и смущаюсь, что он видит меня такой.

– Ты жива, – говорит он, и я слышу облегчение в его голосе.

Я задумалась, стараясь вспомнить, где я. Я помню Сипорт… пирс… я чувствую еще одну волну боли, захлестнувшую мою ногу и часть меня желает, чтобы Логан просто дал мне умереть. Он держит шприц, подготавливая иглу.

– Они дали нам лекарство, – говорит он. – Они хотят, чтобы ты выжила. Они не любят охотников еще почище нашего.

Я стараюсь понять, что он говорит, но мой мозг совсем не работает и меня так сильно трясет, что стучат зубы.

– Это пенициллин. Не знаю, сработает ли он – не знаю даже, настоящий ли он. Но попробовать надо.

Этого он мог бы и не говорить. Я чувствую, как распространяется боль, и знаю, что выбора нет.

Он берет мою руку в свою и я сжимаю ее. Он наклоняется и вставляет иглу прямо в мою лодыжку. Через секунду я чувствую острую иглу, входящую в мою плоть. Я резко вдыхаю и еще сильнее сжимаю его руку.

Когда игла проходит глубже, я чувствую, как в меня входит горячая жидкость. Боль невозможно описать и, не сдержавшись, я слышу свой крик, эхом разлетающийся по складу.

Когда Логан вынимает иглу, я чувствую еще один порыв ветра и снега, охлаждающий пот на моем лбу. Я стараюсь снова дышать. Я хочу взглянуть на него, поблагодарить. Но не могу: мои глаза, сразу потяжелевшие, закрываются сами по себе.

И через мгновенье я снова вырубаюсь.

Лето. Мне 13 лет, Бри – 6, и мы идем, держась за руки по чудесным улочкам Сипорта. Здесь гудит жизнь, все снуют туда-сюда, и мы с Бри бежим по мостовой, смеясь над забавными людьми.

Бри играет в классики, перепрыгивая трещины на тротуаре, и я стараюсь повторять ее движения. Она громко смеется над этим, а затем и вовсе хохочет во весь рот, когда я играю с ней в догоняшки вокруг статуи.