– Сейчас я не знаю, – признался я, когда барышня вышла.

– Вы правы. И мы готовы открыть вам путь к знанию. Но при одном условии: вы должны прийти к нам без страха и совершенно добровольно, то есть по вашему собственному желанию.

– Без звонка? – спросил я, намекая на номер телефона.

– И, может быть, даже в другое место.

– Но как я вас найду?

– Мы вас сами найдём, как только будете готовы.

– А если я откажусь?

– Вы никогда нас больше не встретите. Предложение делается только раз. Но вы не откажетесь.

– Почему?

– Вы хорошо помните финальную сцену «Мастера и Маргариты», а именно тоску Бездомного и того очкастого борова, с портфелем, по упущенному шансу.

– Если у вас есть вопросы, вы задавайте, – предложил он после возникшей паузы.

– Вы знаете, они есть, но я настолько ошарашен всем этим, что они буквально повылетали из головы.

– Что ж, бывает. Вы сможете задать их после. Сейчас главное то, что ваши страх и враждебность к нам сменились интересом.

И все же один вопрос у меня появился. Все время сидел глубоко в подсознании, и вот теперь выплыл наружу:

– Скажите, – выпалил я, – вы выбрали меня не потому, что я должен скоро умереть?

– Не потому, – ответил он. – Мы не знаем, когда вы умрёте. Будущее нам неведомо, как и вам. И это к лучшему.

Меня эти слова как-то разочаровали, что не ускользнуло от внимания собеседника.

– А вы решили, что мы всемогущи, как сказочные персонажи? – рассмеялся он.

– После того, как вы залезли в моё сознание, я бы ничуть не удивился.

– Сознание – дело другое. Вы же понимаете, что на коллективном уровне все сознания замыкаются в единую сеть, и при определённом навыке заглянуть в чужое – дело не хитрое. Вы, например, таким же образом воздействуете на свою публику. Вы только думаете, что используете гипноз… Впрочем, сейчас вы не готовы обсуждать этот вопрос.

Разговор был окончен.

– Так я пойду? – спросил я.

– Если у вас больше нет вопросов.

– Пока нет.

– Тогда не смею вас задерживать. Только, будьте добры, не забудьте позвонить Грации, как только выйдете из дома. А то она, бедная, решила, что мы вас не только убили, но и похоронили. А потом расскажите дамам всё, что пожелаете нужным.

– Если честно, я бы не хотел их впутывать, – признался я.

– Они уже впутаны. Их ведут страх и воображение, а это не самые лучшие союзники.

Проводив меня до двери кабинета, Валентин Леонидович позвал:

– Валюша!

– И чуть не забыл, – сказал уже мне. – После фокуса с приглашением у вас может развиться паранойя на тему постоянного прослушивания ваших мыслей. Поверьте, нам это неинтересно. Человеческое сознание похоже на микроволновку: как только вы созреете, вы подадите звуковой сигнал, и мы всё поймём. Так что думайте всё, что хотите. Мы не вламываемся в чужую частную жизнь.

«Надеюсь, что это так», подумал я, но вслух не сказал.

Когда пришла Валюша, мы тепло попрощались с Валентином Леонидовичем, и она проводила меня до входной двери. Пока мы шли, в голове вертелась мысль, что сейчас мне пустят пулю в затылок, а если не пулю, то инсульт. И лишь оказавшись среди людей, почувствовал себя более или менее свободно. Хотя, если им надо, они наверняка устроили бы мне что-нибудь вроде суицида или несчастного случая на глазах у всех. Вот только моё убийство в их планы действительно не входило.

Только оказавшись в толпе и осознав, что меня отпустили живым, я позвонил Грации.

– Где тебя черти носят? – спросила она. – И почему у тебя был выключен телефон?

Телефон я выключил автоматически, когда вошёл в дом, или это они заставили меня его выключить? Подобная неопределенность порождала паранойю, и я решил выбросить этот вопрос из головы, благо, более двадцати лет работы с гипнозом и самогипнозом позволяли мне в какой-то степени контролировать собственное сознание.

Грации я ничего не стал объяснять про телефон, а сразу признался в главном:

– Я был там. Теперь возвращаюсь домой.

После этих слов на несколько секунд повисла пауза, а затем Грация обложила меня таким матом!.. Для меня её ругань была прекрасной песней: ругает, значит, переживает. Когда она высказалась, я сказал:

– Я тебя тоже люблю.

– Дебил! – отреагировала она, и разорвала связь.

Когда я пришёл домой, Грация была там. Увидев меня, она начала что-то говорить, но я не стал её слушать. Я заткнул ей рот поцелуем, а потом, просто уткнулся лицом ей в шею. Я стоял и повторял:

– Тише, милая, тише… Всё хорошо… Всё просто замечательно…

Я шептал эту успокоительную чушь, пока меня не накрыло. Опасность миновала, и началась реакция. Я в один момент почувствовал себя старым, чертовски старым и уставшим вековой усталостью. Тело стало ватно-деревянным, а во рту пересохло. Силы покидали меня, как воздух покидает лопнувший мыльный пузырь. На последнем, что называется, издыхании, я взял Грацию за талию и, ни слова не говоря, увлёк в спальню, где, не раздеваясь, рухнул на кровать. Там я крепко обнял Грацию, прижался к ней и провалился в бессилие. Поняв, наверно, что со мной происходит, Грация тихо лежала рядом, и лишь нежно гладила меня рукой по голове.

Потом я, прорвавшись через бессилие, прошептал ей на ухо:

– Я тебя люблю… Серьёзно.

– Я знаю, – так же шепотом ответила она и поцеловала меня в лоб.

А потом я уснул, счастливый.

Мне приснился остров. Тот самый остров, который был моим наваждением чуть не с самого детства. Я стоял и смотрел на костёр, а сзади кто-то нашёптывал мне что-то очень важное на ухо, но, как я ни старался, не смог запомнить ни одного слова, словно они загружались в меня, минуя сознание.

– Когда придёт время, ты вспомнишь всё, и это тебя спасёт, – сообщил голос на прощанье, и я проснулся.

Рядом мирно посапывала Грация. Она спала. А я лежал и смотрел на неё. Я был счастлив и совершенно спокоен. А ещё был уверен, что мне ничто не угрожает. И эта уверенность меня радовала: ведь если мне предстояло умереть в самом ближайшем будущем, страх смерти не отравлял мне последние дни существования.

Тем временем Грация сладко потянулась и открыла глаза.

– Я хочу есть, – сказала она.

Я тоже был голоден.

Наскоро приведя себя в порядок, мы отправились в лучший в округе ресторанчик, – вполне, кстати, приличное заведение, где можно вкусно поесть без переплаты за понты, – заказали еду и бутылку хорошего вина. Мы если, пили, разговаривали о всякой ерунде… А потом вернулись домой, приняли душ и занялись любовью. Медленно, не спеша, наслаждаясь каждым движением… Мы вели себя так, как будто впереди была вечность или абсолютное ничто. Не договариваясь, игнорировали реальность, как игнорируют торчки, чей кайф и есть уход от реальности, за который они готовы платить своей, да и чужой жизнью. Вот только кайф этот не столько панацея, сколько ловушка, причём совсем не по тем причинам, которые приводят в виде антинаркотических доводов всевозможные борцы с кайфом, а потому, что кайф этот носит временный характер. И когда приходит время, приходится возвращаться в ту самую поганую реальность, чтобы, избегая хищников и кайфоломов, найти новый пропуск в мир игнорирования. И именно это понимание временности кайфа с перспективой последующей ломки и тошноты от трезвой реальности заставляет многих людей отказываться от употребления наркоты. И если когда-нибудь будет изобретен наркотик, который будет переть до самой смерти без подзарядки, я уверен, чуть ли не весь «Муравейник» хлынет сюда, за Жёлтую стену, чтобы приобщиться к этому вечному кайфу.

Вот и нам с Грацией надо было возвращаться к реальности. И я взял это неприятное дело на себя.

– Надо бы рассказать все Лене, – сказал я, когда мы встали с постели. – Ты не против?

– Теперь нет.

– Тогда я ей звоню.

– Звони.

Я позвонил, и она примчалась чуть не в то же мгновение.

– Ну, рассказывай! – выпалила она с порога.

– Не будь такой шустрой, – крикнула ей из кухни Грация, – у меня ещё чай не готов.