— Ты же не хочешь, чтобы тебя снова отослали, правда, малышка?

Я молчу. Я глыба льда, несмотря на то, что внутри у меня пылает пламя ярости. Я смотрю прямо перед собой. Не шевелюсь.

— О, не дуйся на меня. Я хочу для тебя лучшего, вот и все! Ты знаешь, твоя мамочка всегда присматривает за своей малюткой.

Мы подъезжаем к групповому дому, где деревья уже лишились своей листвы. Мертвые листья валяются на земле. Мокрые и черные, как ее сердце.

— Ну, вот. Ты снова начинаешь. Ведешь себя, как сумасшедшая, будто даже не слышишь меня. Именно поэтому тебя посадили тогда. Потому что ты не хотела говорить. Но я знаю, что ты можешь. Я знаю, что ты слышишь меня.

Она подъезжает к тротуару, и я, не дожидаясь, пока машина остановится, раскрываю дверь и вылетаю, оставив помаду на сидении.

— Мэри? Мэри! — кричит мама мне вслед, но я ее игнорирую, маршируя к входной двери. Спина моя ровная, как гладильная доска.

— Ладно, хорошо. Неблагодарная! Ты всегда была неблагодарной. И можешь забыть о курином рагу!

Винтерсу почти прилетает дверью по лицу, когда заношусь внутрь. Хотела бы я, чтобы ему досталось.

— Эддисон!

Он отступает назад и, улыбаясь, одобрительно кивает.

— Хорошо выглядишь, — говорит он.

Я захлопываю за собой дверь с такой силой, что она трясется.

— Хорошо провела день?

Я молчу. Его почти незаметная ухмылка исчезает, и он фыркает.

— Фух... по всей видимости, нет, — бормочет он.

Мы смотрим друг на друга, и огонь, бушующий во мне, набирает силу. Я почти чувствую дым.

— Я... эм... — снова начинает он. — Я говорил недавно с твоей мамой.

Не убивай его, Мэри. Не убивай его.

— Мэри, с тобой все хорошо?

Он выглядит действительно обеспокоенным, и я оказываюсь опасно близка к тому, чтобы выговориться ему. Но затем думаю о маме.

— Правда? — шиплю я в ответ. Мой голос пропитан ненавистью. Он настолько неузнаваем, что мне хочется обернуться, чтобы увидеть из чьих уст вылетели эти слова.

Он поднимает брови и прищуривает глаза, будто пытается заглянуть внутрь меня, внутрь той ледяной скульптуры с пытающим внутри огнем. Он фыркает, когда я проношусь мимо него. Новенькая сидит на вершине лестницы, ждет.

— Ты такая красивая, — с улыбкой говорит она.

Дым наполняет и душит меня. Я миную ее и залетаю в ванну, захлопнув за собой дверь.

— Мэри? Что с тобой? — кричит она.

Кран воет и выплевывает черную воду, затем коричневую и после прозрачную. Я пропитываю мочалку кипятком и стираю обжигающей жидкостью все следы сегодняшнего дня. Делаю это так усердно, будто надеюсь стереть все воспоминания. Наказываю себя за то, что была такой дурой. Когда дело сделано, я завязываю волосы, переодеваюсь в пижаму и иду прямиком в постель.

Тед снова находит меня в морозилке. Я пытаюсь остудить танцующие внутри меня языки пламени. Мама называла это одержимостью дьяволом. Ярость, способная на убийство. В любом случае, все от меня этого и ожидают.

— Детка, тебе нельзя переохлаждаться, — говорит он, поднимая меня на ноги. — Это не пойдет на пользу малышу/

Малышу? Какому именно? Кого я убью на этот раз? За что меня, черт возьми, будут винить на этот раз?

Я — пламя, заключенное в ледяную броню, готовое в любой момент потерять контроль и сжечь все вокруг.

Тед растирает мои ладони, пока мурашки не исчезают, и я отступаю назад. Не доверяю себе находиться рядом с ним. Он улыбается, его руки нежно касаются моих щек. Как он может любить меня, даже когда я такая? Разве он не понимает, что может сгореть в моем пламени? Как смогу уберечь его от себя самой, держа его так близко? Может, мне снова стоит начать принимать таблетки, чтобы помнить о том, что мне нельзя навредить ему.

Я потираю вески, стараясь не расплакаться снова. Должно быть, я стала такой сентиментальной из-за Бобаʹ. Это глупо и неловко.

— Тед, я должна тебе кое в чем признаться.

Расшифровка от 4 января. Допрос Мелиссы Ричардсон,

Матери Алиссы Ричардсон

Детектив: Спасибо, миссис Ричардсон, что согласились встретиться с нами. Я соболезную вашей утрате.

Мелисса: Благодарю.\

Детектив: Теперь любая информация, которую вы сможете нам предоставить, очень поможет в выстраивании дела. Все мы хотим выяснить, что произошло с Алиссой.

Мелисса: Да, хорошо.

Детектив: Можете рассказать нам, что произошло в ночь смерти Алиссы? Все, что сможете вспомнить.

Мелисса: Алисса... ей только исполнилось три месяца. Мы вечно сидели взаперти, и Грег подумал, что было бы неплохо развеяться и сходить на рождественскую вечеринку в его компании. Я не хотела идти, но Даун сказала, что присмотрит за Алиссой. От этого мне немного полегчало. Вечеринка проходила в отеле на Таймс-сквер. Прием там оказался не самым лучшим. Я отходила пару раз, чтобы позвонить и узнать, как у нее дела. Никто не брал трубку.

После вечеринки позвонила снова, и Даун сказала, что все хорошо. Так что мы решили заскочить в ресторан на поздний ужин с коллегами Грега. Я... мы... мы заехали к Даун после этого, чтобы забрать Алиссу. Это было... это я предложила оставить Алиссу там. Я думала, что Даун так будет удобнее. Пока мы ехали, я дважды набрала ее, но никто не подошел к телефону. Я подумала, что они уже спят, ведь было уже поздно. Но когда... когда мы подъехали к дому, повсюду были полицейские... а моя малышка мертва уже четыре часа. Никто мне не позвонил.

<приглушенные всхлипы>

Детектив: Вы оставляли прежде Алиссу с Даун?

Мелисса: Нет. Я впервые оставила Алиссу. Но я знала Даун. Я... я бы никогда не подумала.

Детектив: Что произошло, когда вы впервые увидели Алиссу?

Мелисса: Я... Я знала, что что-то не так.

Детектив: Почему вы так подумали?

Мелисса: Потому что она выглядела так, будто ее избили... тростью или палкой, или еще чем. По всему ее телу были... синяки. Я знаю свою малютку. Я знаю, как она выглядела, когда я привезла ее туда. Ничего подобного на ней не было.

Глаза Теда округляются. Его рот приоткрыт, речь едва можно разобрать.

— Но... все это время? Ты сидела... здесь... все это время. И ты... никогда никому ничего не рассказывала?

Я рассказала Теду обо всем. Об Алиссе. О маме. О том, что у нас хотят отобрать Боба՜. Выложила последние шесть лет моей жизни меньше, чем за десять минут. Он первый человек, которому я рассказала полную версию этой истории.

— Детка, ты должна рассказать кому-нибудь!

— Кому? Никто мне не поверит.

— Но ты, черт тебя дери, не пыталась!

— Ты же знаешь, что люди всегда говорят. Каждый заключенный считает, что он невиновен.

— Но ты невиновна!

Он ходит взад-вперед, разминая кулаки.

— Не, не! Мы... мы должны что-то сделать. Мы... В смысле, я... ты... тебе нужен адвокат.

Я не нахожу в себе смелости рассказать ему о том, что уже думала об этом. Винтерс быстро пресек этот план.

— О, копы. Мы должны рассказать полиции!

Я вздыхаю. Если я пойду в полицию, мне не поверят. Если я буду сидеть сложа руки, они отберут Боба՜. Тед не сможет усыновить малыша, потому что он так же, как и я живет в групповом доме. Даже если он попытается, мне шестнадцать лет, а ему — восемнадцать, его посадят за изнасилование несовершеннолетней в мгновение ока. И есть еще мама. Смогу ли я отправить ее за решетку и жить с этим? Видимо, это и имеют в виду, когда говорят: «куда не кинь, один клин».

Тед хватается за голову, сыпля проклятиями себе под нос.

— Дай мне это переварить. Мы не потеряем этого ребенка. А если у нас ничего не получится... что ж, ладно. Но я не позволю тебе провести ни одной гр*банной минуты в этом месте за то, чего ты не совершала!

Ужин, а после него — групповая терапия. Как обычно, мне нечего сказать. Сложно говорить о своих чувствах, когда их у тебя нет. Но мисс Вероника загоняет меня в угол, как только наш сеанс подходит к концу.

— Мэри, можно тебя на минутку?

У меня нет настроения для этой женщины. Я ужасно устала, хочу пить и есть, ведь мисс Штейн не разрешила мне взять добавки.

— Только то, что ты беременна, не означает, что ты можешь объедать меня и весь дом!

Но у меня нет выбора. Я должна ее выслушать, иначе они используют любой предлог для того, чтобы снова отправить меня в тюрьму.

Мисс Вероника дожидается, пока все девочки поднимутся наверх.

— У меня для тебя кое-что есть.

Она достает из-за спины тонкую красную книгу и вручает ее мне. «Тужься»¹⁷, автором которой значится некто по имени Сапфир. И никакой фамилии?

— Это очень хорошее произведение. Я подумала, что ты сможешь прочувствовать его как никто другой.

— Эммм... спасибо, — бормочу я. Это мило с ее стороны. В смысле, я рада, что мне теперь есть, что почитать, но отношусь подозрительно ко всему, что нравится Мисс Веренике.

— Итааааак... Мэри, как поживаешь?

— Нормально.

Она наклоняет голову в сторону.

— Правда, Мэри? Ты уверена, что все «нормально»?

Честно говоря, не знаю, что ей ответить, поэтому я сохраняю молчание.

— Я слышала, что у тебя есть важные новости. Хочешь поговорить об этом?

Мои желания не волнуют ни ее, ни кого-либо еще, так что я молчу.

— Мэри, я читала твой журнал чувств каждую неделю. Ты никогда не упоминала, что беременна или что у тебя есть парень. Ты же знаешь, можешь говорить со мной, о чем угодно. Для этого я здесь и нужна. Чтобы тебе было с кем поговорить о своих чувствах, чтобы помочь тебе сориентироваться на твоем жизненном пути...

Я внимательно рассматриваю пол под ее ногами. Вокруг вычурных туфель на плоской подошве валяются клоки волос. В доме, битком набитом женщинами, нет ничего кроме волос. Если хоть один день мы забудем подмести, они начнут собираться в огромные перекати-поле, как те, что обычно бывали в вестернах, которые мама любила смотреть во время стирки.

Это была мамина работа: стирать чужие вещи. Постирать и выгладить за пятнадцать долларов за сумку. Люди часто обращались к ней за этим, им нравилось, в каком состоянии была их одежда к тому моменту, как она заканчивала. Идеально сложенная и безумно мягкая. Мама была хороша в уборке. Чистый дом — дом благочестивый. Вот только в групповом доме не было места Богу.