— Я хочу отдельную комнату и новую книгу для подготовки к ЕГЭ.

Мисс Штейн издевательски смеется.

— Я не могу дать тебе отдельную комнату! Ты спятила? Начнется анархия! Мне нужно подстелить туда, по меньшей мере, еще одного человека.

Я размышляю об этом, пока она достает новую коробку пончиков.

— Тогда подселите новенькую.

Она ворчит себе под нос и засовывает в рот белый пончик.

— Ладно!

— И... мне нужно мое свидетельство о рождении.

Сахарная пудра рассыпается по черной рубашке мисс Штейн. Она пытается стряхнуть ее, но тщетно. Теперь вся ее грудь будто бы усыпана падающими звездами.

— Зачем?

— Мне нужно удостоверение... в училище попросили.

— Черт возьми, Мэри! Нельзя было мне об этом раньше сказать? Тупица! Тебе придется подождать, пока Кармен его привезет.

Оно у мисс Кармен? Что еще у нее хранится? Может, у нее все мои документы. Может, она знает, кто мой отец?

— У нее есть мое личное дело? — спрашиваю я.

Мисс Штейн оставляет в покое свою рубашку и косится на меня.

— Зачем тебе нужно твое дело? Что ты задумала?

Я молчу. Она смеется.

— Ладно, Мэри. Хорошо. Ты только все упрощаешь.

Я ухожу, побаиваясь того, что она может иметь в виду.

Прячусь в самом темном углу подвала, в самом холодном месте в доме. Я тень, окруженная тенями. Холод успокаивает мою убийственную мигрень и тошноту. У меня все болит. Боб тянется, устраиваясь поудобнее, давя на мою спину и мочевой пузырь. Я умираю с голоду, но есть нечего. Нет даже тех кусочков искусственного сыра, которые так любит мисс Штейн.

Закончив читать книгу, которую дала мне мисс Вероника, я откидываю ее с такой силой, что та влетает в заднюю дверь на другой стороне подвала. Такой она меня видит? Какой-то мерзкой толстой девчонкой, которая не умеет читать и которую каждую ночь насилует собственный отец? Она думает, что это ребенок Рея? Нет, не может быть. Она же должна знать, что Рей мертв, ведь так? Он умер давным-давно еще до Алиссы. Его окоченелое тело нашли на тротуаре. Даже если то, что он принял не убило его, то удар головой об асфальт точно закончил начатое. И мама, Боже мой, она совершенно не похожа на маму Прешес. Она бы никогда... ни за что бы! Но, в каком-то роде, в каждом есть зло, я полагаю.

Новенькая сбегает вниз по лестнице. В этом доме она передвигается так, будто за ней все время кто-то гонится. Она замечает меня и останавливается.

— Ты уговорила их переселить меня.

— Ага.

— Зачем?

Я вздыхаю и поворачиваюсь к ней, потирая вески.

— За тем, что мы похожи. И разве ты не устала от того, что тебе постоянно дают по щам?

Она обдумывает это и кивает.

— Спасибо.

— Без проблем.

— Так, ты, правда, беременна?

— Вроде как.

— Они разрешат тебе оставить его? В смысле, после всего случившегося?

Я наклоняю голову вбок, перенося свою боль на другую сторону.

— Ты поверишь мне, если я скажу, что не убивала того ребенка?

Она пожимает одним плечом, уголки ее рта дергаются.

— Я не знаю. Наверно... это зависит от многого.

— Например?

— Например, знаешь ли ты, что произошло с ней на самом деле.

Ее большие сияющие щенячьи глаза пристально смотрят на меня, и мне почти хочется рассказать ей. Вместо этого, я закрываю глаза и откидываю голову назад. Она немного ждет, после чего, садится за компьютер и начинает печатать так яростно, будто пытается сломать клавиатуру.

— Что ты делаешь? — спрашиваю я.

— Отправляю заметки своему адвокату. Про Тару, Келли и мисс Штейн. Он сможет использовать это в моем деле.

— У тебя есть адвокат?

— А у тебя его нет?

Я уже и не знаю.

— Зачем тебе нужен адвокат? — спрашиваю я.

— Пытаюсь получить эмансипацию от родителей.

Эмансипация — это свобода. Это все, что я знаю.

— И что это значит? — спрашиваю я.

— Это значит, что ты можешь освободиться от родителей.

Это сумасшествие. От родителей освободиться нельзя. Никогда.

— Ты будешь считаться взрослым, — говорит она, продолжая печатать. — И они не смогут больше принимать за тебя решения. Это законно. Ты можешь делать все, что захочешь и жить один.

Почему я никогда раньше не слышала об этом?

— А я могу это провернуть? — спрашиваю я, не в состоянии спрятать свой шокированный тон.

— Я не знаю. Тебе надо спросить об этом юриста. Но для этого нужно сначала реабилитироваться.

Реабилитация — это свобода от вины. Я читала об этом прежде, но Новенькая продолжает объяснять мне это, будто я совсем тупая.

— Это значит, что твое дело будет подано на апелляцию, и ты будешь освобождена от всех предъявленных обвинений. Это не отразится на твоем деле. Жизнь с чистого листа.

Жизнь с чистого листа?

— Это возможно?

— Разве твой адвокат не пытался?

Я ничего не отвечаю. Мой адвокат изначально сделал немногое, а после, я уверена, и того меньше.

— Откуда ты знаешь обо всем этом? — я принимаю оборонительную позицию, чувствуя себя беззащитной от того, что ничего не знаю.

— Я много читала об этом. Когда-то, — говорит она, будто бы это мелочь. Она переходит по следующей ссылке. — Мэри, иди сюда! Тебе нужно взглянуть на это.

Мое тело отказывается двигаться, обычная его реакция на необычную для него доброту. Я сканирую ее взглядом. Не похоже, что Новенькая что-то замышляет. Она выглядит нормально, так что, может быть, и правда хочет мне помочь. Я сажусь рядом с ней, перед компьютером, пока она объясняет мне, что такое апелляция. Показывает целую кучу статей о людях, которые получили свободу после того, как доказали свою невиновность. Затем, она показывает мне веб-сайт организации под названием «Проект Прощение».

— Они помогают людям, как ты, — говорит она. — И у них есть адвокаты в Нью-Йорке! Твое дело бы идеально им подошло. Если ты, правда, не делала этого, то тебе следует им позвонить.

Она записывает их номер и адрес на старом чеке из супермаркета. Но я не понимаю, как это сможет помочь мне сохранить моего ребенка. Если мама не признается, это будет напрасной тратой времени. Я пожимаю плечами и засовываю чек с номером в карман.

— У меня есть парень, — хихикает Джой. — Его зовут Марккуанн. Он работает в торговом центре, в обувном отделе, поэтому у меня теперь есть там скидка. Он учится в Бруклинском Юридическом. У него своя собственная квартира в Кранси с большим черным кожаным угловым диваном и огромным телевизором. Типа... самым большим, который только можно купить. Он балует меня, как королеву! И сказал, что женится на мне.

В этой истории есть несколько не состыковок, но она слишком глупа, чтобы понять это. Зато, она счастлива. Даже несмотря на то, что я терпеть ее не могу, не хочу быть тем человеком, который разрушит все ее надежды и мечты. Остальные девочки отлично справятся с этим и без меня.

— У него есть своя квартира? И он работает в торговом центре? — смеется Киша. — Ты совсем тупая? Этот парень получает там не больше семи долларов в час!

— Он учится на юриста? Ха! Ты обманываешь саму себя, — добавляет Чина.

Улыбка Джой блекнет.

— Дамы, прошу, — говорит мисс Вероника. — Дайте Джой...

— Он не твой парень, — говорит Марисоль. — Он просто использует тебя. Ты не единственная с*ка, с которой он тр*хается.

Джой закатывает глаза и показывает ей средний палец.

— Ну, и ладно, вы все просто мне завидуете, ведь ни у одной из вас нет х*ра поблизости.

Марисоль смеется.

— Ох, у меня есть мужик, и он тр*хает меня каааааждую ночь! — она стонет и трется о стул, после чего дает Кише пять. Все девочки смеются, кроме Чины.

— Да ладно? — фыркает она. — Прошлой ночью ты говорила по-другому!

Девочки охают, и Марисоль прожигает Чину взглядом.

— Иди нах*й, с*ка! Я не лесби, — отрезает Марисоль. — Ты меня не знаешь! У меня есть мужчина, понятно! Его фотка у меня в комнате.

У меня вырывается смешок. Я вспоминаю о том, как Марисоль говорит о Трее Сонгзе, который смотрит на нее сверху вниз со стены и поет ей на ночь колыбельные. Но взгляд, которым она меня одаривает, тут же заставляет меня пожалеть об этом.

— Эй, какого хр*на ты смеешься, психованная? У тебя самой есть мужик?

— Да, Мэри, — говорит Киша. — У тебя есть парень?

— Не понимаю, как у этой с*ки может кто-нибудь быть, — бормочет Тара, смотря себе под ноги.

Воздух вокруг накаляется, становится спертым. Будто мы все оказались в старом утюге. Может, они остановятся. Может, они...

— Ну, очевидно, что кого-то она все-таки выловила, — смеется Джой. — Как еще она могла залететь.

— Черт, кто бы вообще стал ее тр*хать? — спрашивает Киша.

— Может, она охмурила какого-то доброго дедулю в доме престарелых, — говорит Киша.

Девочки бьются в истерике. Я молчу. Так же, как и мисс Вероника. Вот это помощь. Они приближаются. Слишком близко. Достаточно, чтобы выяснить все. Мой глаз дергается, будто у меня нервный тик.

— Не, может, это молодой парень, — говорит Киша, задумчиво потирая подбородок. — Знаете, некоторые медбратья очень миленько смотрятся в своих униформах.

Я стараюсь не подавать виду, но мои ноги зудят. Они готовы к побегу. Боже, зачем я рассмеялась? Зачем!

— Так, кто из нас прав, Мэри? — спрашивает Чина.

— Спорим, что если мы придем туда, то сами его увидим, — говорит Джой.

Комната вращается вокруг меня, мне не хватает кислорода.

Иди. Беги. Расскажи Теду. Иди и расскажи ему...

— Мне нельзя было встречаться с мальчиками, — выпаливает Новенькая.

Комната переключает свое внимание на нее. Ее голос похож на сигнализацию. Она смотрит на меня и робко улыбается.

— Мне нельзя было ходить на свидания или даже разговаривать с парнями. Мама не разрешала. Она была... она... слишком меня опекала.

— Поэтому ты пыталась убить ее? — говорит Джой с ухмылкой.

Я поворачиваю свою голову так резко, что в моей шее что-то щелкает.

ЧТО!

— О, черт, психованная не знала, — смеется Джой. — Новенькая пыталась убить свою мамку.

Новенькая бледнеет. Она никогда не рассказывала мне об этом. И я позволила ей переехать ко мне. Как я могла быть такой глупой!

— Я не пыталась убить маму, — говорит она, бледная как полотно. Ее голос звучит неуверенно. Даже мисс Вероника приподнимает бровь.