— Нет, я не шучу! Я не могу больше этого делать, — проворчала Джой, вытирая рот рукавом. — Это отвратительно. Я не убивала этого дурацкого кота. Это сделала одна из вас!

— Завались, Джой, — рявкает Чина, теряя терпение. — Мисс Штейн сказала, что если мы не уберем это, нас всех посадят под домашний арест, Бог знает насколько!

— Мне наср...

Чина вскакивает на ноги и прижимает Джой к двери, схватив за горло.

— Я не собираюсь садиться под чертов арест из-за твоей тупой задницы! Мы застряли в этом все вместе, так что тебе бы лучше убрать это дерьмо, иначе я окуну тебя в него лицом!

— Ого, — бормочет Киша. Чина никогда настолько не выходила из себя.

Никто из нас не знает, что с этим сделать, поэтому мы не шевелимся. Джой задыхается, слезящиеся глаза смотрят на Келли. Удивительно, но на этот раз она не встает на ее защиту. Она разделяет мысли всех в этой комнате: никто не хочет под домашний арест. Никто не хочет снова возвращаться в клетку.

Чина, наконец, отпускает ее, и Джой падает на колени. Келли смотрит на меня, прищурив глаза. Она без макияжа, и мне прекрасно видно, что ее лицо все еще покрыто маленькими шрамами с красными пятнышками, напоминающими разные континенты. Я быстро отвожу взгляд.

— Эй, у тебя же есть парень, Джой? — спрашивает Киша, посмеиваясь, когда Чина возвращается к уборке. — Если хочешь снова с ним увидеться, то придется тебе прибраться.

Джой широко распахивает глаза, ее губы дрожат, но она делает глубокий вдох и берет мусорный мешок. Новенькая вздыхает, хватает кота голыми руками и закидывает в пакет.

— Блин, — говорит Киша, прикусывая губу. — Я себе все ногти испортила.

У меня болит спина от позы, в которой нахожусь уже, кажется, долгие часы. И я умираю с голоду! Мы не завтракали. Мы даже еще не успели снять пижамы. Боб шевелится, отпихивая все на своем пути. Я пытаюсь сдерживать стоны, но от запаха кошки, пропитанной отбеливателем, у меня возникают рвотные позывы. Чина смотрит на меня с другого конца комнаты. Она хмурится, будто хочет что-то сказать, но затем качает головой и опускает глаза в пол.

— Ты когда-нибудь была беременна? — спрашивает Чина у Киши, драя пол рядом с ней.

— Ага, — отвечает она, будто в этом нет ничего необычного. — Дважды.

— Серьезно? Почему ты не оставила ребенка?

— Потому что я не хочу раскабанеть, как психичка! Мне нравится моя жопа такая, какая она есть, — говорит она с ухмылкой, шлепая себя по заднице. — Хотя, я извлекла из этого выгоду. Говорила этим тупым мужикам, что аборт стоит четыреста пятьдесят, когда он реально стоил двести. Купила себе милую маленькую сумочку в торговом центре.

Киша хихикает, явно гордясь собой. Чина же качает головой, продолжая отмывать пятно перед собой.

— В любом случае, мама не разрешила бы мне оставить малышей, — говорит Киша, все веселье мгновенно испарилось из ее голоса. — Честно говоря, она и меня не очень хотела. В отличие от моей сестры. Красивой светлокожей малютки с волосами как у психички. Спорим, она прямо сейчас копошится в волосах девочки. Она просто не может оставить их в покое, — она делает паузу, ее лицо мрачнеет. — Но мне, правда, не нужны дети. Разве я похожа на мамашу?

Чина останавливается, чтобы взглянуть на нее. Киша смотрит в одну точку и начинает натирать пол с еще большей силой. Ногти давно забыты. Даже Тара теперь смотрит, как та пытается докопаться до подвала.

— Ты хочешь детей? — спрашивает Киша у Чины. Она выбилась из сил, но все еще не сбавляет темпа.

— Они у меня уже есть, — фыркает Чина. — Маленький братик и сестренка.

— Где они сейчас?

— Не знаю. В какой-то приемной семье. Я пыталась убедить тетю оставить их, но у нее и так достаточно ртов. Говорит, что больше не прокормит. Я заберу их, как только мне исполнится восемнадцать.

— Думаешь, тебе их отдадут?

— Почему нет? Они моя кровь.

На лице Киши читается сомнение, но она не спорит с ней. Есть в этом что-то, не так ли? Все вокруг уверяют, что я глупа, раз хочу оставить Боба՜, а эта девушка думает, что сможет вернуть себе детей, которые, на самом деле, даже не ее.

— У меня еще есть пару месяцев. Получу лицензию, найду работу и свалю отсюда! — отрезает Чина и смотрит на нас. — И не пытаетесь испортить мне все, убив какого-то дурацкого кота!

Комнату накрывает молчание. Слышно только, как наши губки соприкасаются с полом. Наши руки покрывает кровь и хлорка. Новенькая завязывает пакет с тем, что осталось от Мистера Гигглса и относит его на задний двор. Мисс Риба, вероятно, захочет похоронить его, устроить поминки или что-то вроде того.

Ведь именно это мы делаем с людьми, которых любили, но потерли. Я задумываюсь о том, где же похоронили Алиссу. Какими были ее похороны? Укутали ли ее одеялом, которое она так любила? Что написано на ее надгробии? Разрешат ли мне когда-нибудь навестить ее?

Черт возьми... Я заалисилась, перемазавшись в кошачьей крови.

— Я как-то была беременна, — говорит Тара, и мы все останавливаемся. Сама мысль о том, что Тара была беременна... Я думаю, пришло время для другого заумного словечка: ошеломительно. Это означает нечто ужасающее, поразительное, отвратительное, способное озадачить. Это в точности описывает эмоции каждой из нас.

— Почему ты избавилась от... него? — осторожно спрашивает Киша, присаживаясь на корточки.

Тара пожимает плечами и выжимает пропитанный кровью кусочек губки.

— Папа сказал, что белые никогда не поймут.

Воскресенье. День для посещений. Прошло две недели с тех пор, как я в последний раз видела маму. Мы сидим под домашним арестом со времен происшествия с мистером Гигглсом, так что я, честно говоря, не против увидеть ее. Принимаю холодный душ, завтракаю и жду ее в комнате для посещений. Нам нужно поговорить. Теперь все серьезно. Мисс Кора подала ходатайство, и у нас назначено слушания. Это означает, что будет еще один суд. Больше юристов, докторов и людей, которые засунут свой нос в наши дела. Мне нужно убедить маму в том, что ей лучше во всем признаться самой.

Стрелка часов преодолевает отметку в два тридцать. Я очень устала и хочу спать. Из-за Боба՜ постоянно чувствую себя без сил. Сижу в одном из кресел и стараюсь не слишком уж в нем устраиваться. Мама зайдет в эту дверь в любой момент. День Благодарения был неделю назад, но может она принесет мне кусочек своего картофельного пирога. В прошлом году, когда еще была в детской тюрьме, она его приносила. Вкуснее я ничего в жизни не пробовала.

Два тридцать пять. Выглядываю в окошко, ожидая увидеть, как она паркуется, но улица пуста. Я барабаню пальцами по подоконнику, смотря на птенцов на дереве у дороги. Их семеро, они хлопают своими крылышками и щебечут.

Где же ваша мамочка, маленькие пташки? Здесь опасно.

Я снова смотрю на часы. 14:45. Минутку, где мама?! Она никогда не опаздывает. Никогда.

Я хожу кругами по комнате, потирая живот, будто таким образом могу погладить Боба՜ по головке. Что-то случилось. Это на нее не похоже. Что, если она попала в аварию? Что, если она заболела? Кто бы сообщил мне об этом? Трой?

Что, если ее сбила машина? Мама никогда не смотрит по сторонам, переходя улицу. И она не принимает свои таблетки! И всегда теряется, когда перестает их принимать. Я даже не знаю, где мама живет! Она мне об этом никогда не рассказывала. Стоит ли мне позвонить в полицию? Может, мистеру Хосе. Нет, мисс Коре. Может, у мисс Штейн есть ее номер...

И тут меня осеняет. Это сладкое и противоречивое облегчение окутывает меня, подобно одеялу, но мне все еще холодно. Она просто не собирается приходить.

Она просто не собирается приходить.