Но вагон успел замедлиться в два раза.

Скорость упала с двухсот километров в час до ста.

Фрол упал с лобового стёкла.

Джо почти добежал до пулемёта.

А Порфирий Гордеевич, больно оттолкнувшись от Яниной руки, нырнул под кресло, пролетев мимо серебряной таблички на тёмно-красном бархате «Heinrich Gambs».

Меньше чем через секунду, потеряв наконец фуражку, обер-кондуктор вынырнул с рулём в руках. Большим рулевым колесом, которое Яне не хватило бы рук обнять, с тонким ободом, тонкими спицами, обмотанными какой-то жёлтой пластиковой лентой. Яна такое видела в кабине старой поливальной машины.

Одной рукой кондуктор сорвал контроллер, другой хлопнул на его место руль. И по лязгу соединившихся металлических деталей, Яна, у которой всё это происходило перед носом, поняла, что руль встал на положенное ему место.

Руль.

На место.

В поезде.

И через долю секунды Порфирий Гордеевич крутанул его влево, так, что снова повалился на Яну. А она не влепилась в стену только потому, что её вжало в правый подлокотник кресла. А вагон, как и полагается такой махине, оторвав правые колёса от рельса, заваливаясь на левую сторону, скрежеща всем, чем можно, и, что хуже, всем, чем нельзя, въехал в стену.

Перед тем, как наступила темнота, Яна успела увидеть, как Олгой-Хорхой рванулся, как королевская кобра весом в десятки тонн, и в тот самый момент, когда кабина соприкоснулась с камнем, ударил в середину вагона, повернувшегося к нему боком.

А потом Яна перестала видеть что-либо – только своё отражение в стекле.

Ни одна из свечей, освещавших кабину, не погасла.

Снаружи было темно. Совсем темно. Окна превратились в зеркала.

Яна протянула руку к растрёпанным волосам, но Порфирий Гордеевич сделал движение своей нижней частью, и окончательно выдавил Яну из кресла машиниста.

Теперь уже – водителя.

Артём стоял, держась за один из канделябров, из его лба сочилась кровь, через переносицу она заливала левый глаз, и он смахивал её рукой, не замечая, что расшибся. Возможно, о тот самый канделябр, за который держался.

– Чёрт!

Это крикнул Фрол, он первый понял, что кроме кабины от их вагона мало что осталось. Червь перекусил, точнее, перемолол головной вагон поезда-призрака пополам. Фрол не ругался, Фрол горевал: Джозеф в момент удара Олгой-Хорхоя находился в вагоне.

– Чёрт! – снова крикнул Фрол, но уже восторженно: в дверь спиной вперёд заходил Джо.

– Чёрт! – тихо сказал Джо, и вот он уже ругался.

Глаза его, до того, скорее, узкие, расширились до размера глаз героини аниме, рот отрывался и закрывался, как у ещё живой, но уже умирающей рыбы, а руки сжимали рукоятки пулемёта «Максим». За рукоятками пулемёта не было. Но было понятно, на каком расстоянии от Джозефа прошли вращающиеся зубы Олгой-Хорхоя. Это как подравнивать ногти с помощью гусениц несущегося по полю боя танка.

А Порфирий Гордеевич, сидя в кресле теперь точно водителя, активно рулил. Он вертел «баранку» то влево, то вправо, отчего остатки вагона кренились так, что пассажиры хватались за всё, что могли, чтобы не упасть.

И только Джо, как схватился за рукоятки пулемёта, так и стоял, не шелохнувшись, прибитый к полу пережитым ужасом.

Яна вытерла кровь со лба Артёма и прижала его руку с салфеткой из своего рюкзака к ране. Она пыталась увидеть что-то за окнами кабины, но видела только отражение кабины, снаружи была идеальная темнота.

Но кондуктор вёл их транспортное средство так, как будто они ехали по освещённой солнцем просёлочной дороге, объезжая колдобины. А иногда – не объезжая.

Впрочем, вот что-то мелькнуло? Или показалось?

Их тряхнуло, как будто они, не снижая скорости, переехали, лежачего полицейского, и темнота за окнами перестала быть абсолютной.

Яне показалось, что она видит толстые кабели, развешенные по стенам, но стены были не бетонные, как в тоннеле метро, а кирпичные.

Впереди показался столб света, льющегося сверху, и через секунду они через него проехали. Яна прижалась лицом к стеклу и посмотрела вверх. Она увидела голубое небо и крыши домов. Как если бы она смотрела из уличного колодца со снятой крышкой.

Дальше – снова темнота.

Потом свет и шум, и механизмы, как в угольной шахте. И шахтёры с чёрными от угольной пыли лицами. Почему-то с длинными хвостами.

Потом пространство, похожее на читальный зал библиотеки, еле видный в густых сумерках. И что-то большое, рыжее, человекообразное, похожее на орангутана или на кучу тряпья.

Ещё минута темноты, в которую Порфирий Гордеевич смотрел напряжённо, дёргая руль, нажимая на педали газа и тормоза, объезжая что-то, видимое только ему и Фролу, который подрабатывал штурманом, периодически восклицая:

– Барин, левее, левее! Давай, давай, жми.

Артём заглянул под кресло. Педали газа и тормоза когда-то принадлежали роялю.

Вдруг темнота превратилась в чернильную синеву, кабина затрещала, по стеклу, изнутри, потекло сразу несколько прозрачных струек. Они ехали под водой, причём на очень большой глубине.

– Осторожно! – крикнул Фрол.

Порфирий Гордеевич ударил по тормозам и крутанул руль вправо, перед ними мелькнул силуэт кита.

– Куда ты прёшь, глаза разуй, – крикнул киту Фрол.

И снова только свечи и изумлённые лица отражаются в стекле.

– Барин, здесь прямо!

Через пару секунд темноты они как будто попали на фабрику дискотечных шаров. Свет их прожектора разбился на миллионы лучей, каждый из которых сохранил яркость первого. Это была пещера, поросшая многогранными друзами прозрачных кристаллов. И какие-то существа с треугольными головами без ушей провожали их огромными чёрными глазами. Одно существо даже кинуло копьё. Порфирий Гордеевич крутанул руль, Артём услышал, как оно стукнуло о стену вагона, и снова увидел в стекле своё отражение с вытаращенными глазами.

Через секунду и не больше, чем на секунду, мелькнул подвал, освещённый факелами. Яна решила думать, будто ей показалось, что там бородатые люди кого-то пытали на дыбе.

– Гордеич, левее!

Кабину залил ярчайший свет, и изумлённые глаза Яны встретились с не менее удивлёнными глазами шимпанзе. Несколько десятков метров они пролетели по джунглям, прежде чем нырнуть в увитую лианами скалу.

Снова темнота.

– Тормози-и-и! – закричал Фрол.

С громким лязгом металла о металл отгрызенная кабина встала на рельсы. Они вернулись в тоннель московского метро.

– Ходу! – крикнул Фрол, срывая руль.

Порфирий Гордеевич мгновенно воткнул в опустевшее гнездо контроллер и ударом ладони по ручке отправил его в крайнее положение «ход».

На стекле колотился прилипший пальмовый лист.

Джо приоткрыл дверь, за которой когда-то был вагон. Вагона там оставалось метров пять, не больше, потом рельсы и тоннель. Он швырнул в дыру остатки пулемёта, которые всё ещё держал в руке. Удар о шпалы был едва различим в общем грохоте и скрипе. И, как будто рукоятки с затвором были приманкой, из темноты тоннеля показалась круглая морда Олгой-Хорхоя, быстро нагоняя кабину.

Кольца с зубами начали раскручиваться.

Их путешествие неизвестно куда по внутренним часам Артёма длилось десять минут, по ощущениям Яны – минут пятнадцать. Это позволило им объехать гигантского червя, но не хватило, чтобы оставить его позади на безопасном расстоянии.

– Олгой! – закричал Джо, захлопнув дверь наружу.

– А то я не знаю, – сквозь зубы прошипел обер-кондуктор, придерживая котроллер. – У меня ж зеркала.

– Барин, может, пора? – наклонился к его уху Фрол.

– Тоннель обрушим, – резко возразил тот.

– Я-то барин, готов живота не пожалеть ради родного тоннеля. Но пассажиров мы должны хоть тушкой, хоть чучелом доставить. И лучше, конечно, тушкой.

– Ладно, доставай.

– Тоннель обрушить, это что у них, атомная бомба спрятана? – пошептал Артём на ухо Яне, которая вытирала ему со лба снова пошедшую от тряски кровь.

– Ой, – Фрол побледнел. – Оно же в вагоне было. А вагон…