XX Духи тьмы

В Лувре царил всеобщий траур. Между тем Генрих II, вскоре утешившись после потери отца, готовился председательствовать в большом заседании, где должны были принять весьма строгие меры против реформаторов. И в то самое время, когда старые министры Франциска, смущенные и огорченные, удалялись из дворца, где светило теперь новое солнце, эскадрон кавалеров с шумом въехал в Лувр. Караульный солдат, который, как и все другие, думал, что король умер, вскрикнул от ужаса, увидя «усопшего» вновь воскресшим и с угрюмым выражением ехавшим по площади. Как молния, распространилось это известие по дворцу и скоро дошло де Генриха.

Бессердечный принц, который, конечно же, знал, как о снотворном средстве, данном его отцу, так и о похищении из гробницы и заточении в монастырь, решил сначала сопротивляться. Он обвел взглядом своих министров, придворных, солдат и у всех на лице прочитал только страшный испуг. Генрих II, увидав это, не нашел ничего лучшего как броситься навстречу отцу, схватись его руку и поцеловать ее, крича с притворным энтузиазмом:

— Отец мой!.. Небо сжалилось над моим горем!

Но король так сурово и угрожающе взглянул на сына, что у того затряслись и руки, и ноги, и он понял, что его замыслы стали известны отцу.

— Господин великий коннетабль и мои капитан охраны, приблизьтесь ко мне, — сказал король; но заметив, что все смотрят друг на друга с недоумением, не видя ни герцога Монморанси, ни капитана охраны, он прибавил:

— Ах да, господа, позвольте представить вам и прошу признавать великого коннетабля Франции маркиза де Бомануара и капитана охраны, виконта де Пуа…

Оба дворянина, удивленные и задыхающиеся от гордости, приблизились к королю. Трепет ужаса пробежал по рядам придворных. Если король начинал наносить удары столь важным личностям, как Монморанси, то чего же могли ожидать придворные низшего ранга. Некоторые начали подумывать о бегстве и с волнением смотрели на выходные ворота Лувра, но король предупредил их желание.

— Пусть охраняют входы, — приказал Франциск вновь назначенным. — Никого не выпускать без моего позволения.

— Иду исполнить это приказание, — сказал поспешно принц Генрих.

— Оставайтесь, Генрих, — сказал холодно король. — Мое приказание исполнят коннетабль и капитан охраны. Вы слышали, господа? И знайте, что вы мне отвечаете за исполнение этого приказания. Идите!

Бомануар и Пуа поклонились с почтением и ушли. Франциск слез с лошади и направился внутрь двора. Сын и старые придворные засуетились вокруг него, но король сделал знак, и вооруженные дворяне, сопровождавшие его до сих пор, окружили монарха. С такой охраной он вновь вошел в королевские покои. Шествие это носило угрюмый и грустный характер.

Король шел молчаливый и строгий; тяжелые шаги солдат громко раздавались по залам. Что же касается министров, то они имели вид приговоренных: они бросали растерянные взгляды вокруг себя, ища хотя бы малейшую надежду на спасение.

Войдя в свой кабинет, король отослал дворян свиты, которые более не были ему нужны. Вся власть вновь сосредоточилась в руках монарха; министры готовы были задушить того, на кого указал бы пальцем Франциск.

Перейдя из своей комнаты в залу совета, король приказал пажу:

— Позвать сюда кардинала-канцлера, великого прево, герцога де Энжена и принца Генриха!

Немного спустя, все четверо, испуганные и бледные, вошли в кабинет.

Наиболее испуганным казался Генрих: он отлично знал, что главная вина ложилась на него, и тяжесть вины этой была так велика, что самое жестокое наказание могло его ожидать.

Канцлер, кардинал де Турнон, положил на стол перед королем свой портфель с бумагами.

— Уберите эти бумаги, господин кардинал! — сказал высокомерно монарх. — Я вас позвал не для того, чтобы работать с вами, как с министром, а для того, чтобы вы исполнили здесь ваши духовные обязанности.

И, бросив полный злобы взгляд на своего сына, он продолжал:

— Вы должны будете утешить в последние минуты большого преступника, который уже близок к смерти!

Генрих чувствовал, как сердце у него леденело и волосы становились дыбом, но он был солдат и переносил все молча.

— Что касается вас, великий прево, то вы должны исполнить суд. Я потому велел призвать именно вас, что ничья рука, кроме вашей, не может исполнить приговор над персоной королевской крови.

Герцог де Энжен выступил вперед. Это был молодой, красивой и благородной наружности человек, с честным, открытым взглядом.

— Государь, — сказал молодой принц с решимостью, — это для меня вы хотите заставить работать великого прево?

В тоне его слышалась гордая покорность.

— Нет, кузен, — сказал ласково король, взяв его за руку. — Напротив, я вас позвал как первого принца крови, как человека, наиболее близкого к короне, и для того чтобы вы высказали мне ваше личное мнение по поводу государственной измены.

Де Энжен нахмурился.

— Я вас понимаю, — сказал он с горячностью.

— Вы намекаете на прошлое и хотите напомнить мне, что я притеснял ваших родных… Но вам, герцог, я всегда отдавал справедливость, и мое постоянное расположение должно вам показать, что если я наносил удары вашим родным, то делал это не из ненависти к вашему дому… Во всяком случае, если я ошибся, небо жестоко наказало меня, заставив узнать в моем наследнике душегуба.

— О отец мой! — вскричал невольно принц Генрих.

— Замолчите! — прервал его строго Франциск, побагровев от злобы. — Душегуб, да, даже отцеубийца! Вы скажете, что берегли жизнь мою, когда с помощью усыпляющего зелья выдавали меня за мертвого, когда по вашему приказанию ваш отец и монарх был заключен в монастырь, где монахи принимали его за сумасшедшего и обходились с ним, как с последним слугою. Подлец! Если бы не честность и храбрость нескольких дворян, несмотря на то, что они были мною обижены напрасно, Франциск умер бы от горя и страданий, от козней своего родного сына!

Все присутствующие, исключая Генриха, громко вскрикнули от ужаса.

Обвиняемый же, склонив голову, более остальных сознавал тяжесть своего преступления, совершенного по наущениям священника и женщины.

— Герцог де Энжен, — сказал король, — вы будете призваны наследовать мне, если сын мой будет лишен короны. Я знаю, что надежда трона благодаря вашему благородному сердцу не сделает вас пристрастным, а потому еще раз прошу откровенно высказать мне ваше личное мнение по делу принца Генриха.

Герцог де Энжен, бледный, вытер платком вспотевший лоб.

— Я думаю, — ответил он, — что ваше величество должны бы осчастливить вашим снисхождением принца Генриха и простить ему первое прегрешение.

— Я не спрашиваю вас, что я должен делать, — сказал резко Франциск, — я спрашиваю у вас только, что вы думаете об участии моего сына в этом преступлении? Уверены ли вы, что принц Генрих в самом деле замышлял против меня?

Но на этот вопрос не было необходимости отвечать, стоило только взглянуть на Генриха: вид его показывал полное признание в своей вине.

Герцог же поник головой и ответил:

— Он раскаивается.

— Это принесет ему пользу для вечного блага, — сказал холодно король. — Кардинал, уведите с собой принца и приготовьте его к смерти, как подобает христианину и дворянину-принцу. Господа, вы мне отвечаете за него головой.

Генрих протянул умоляюще руки к отцу, но тот отвернулся от него, и по знаку короля все оставили кабинет.

Оставшись один, король почувствовал, что силы покинули его. Приговор сыну хотя и был жесток, но справедлив, и если не волновал совесть короля, то глубоко раздирая его сердце.

— Мой сын! — шептал он. — Убить его по моему распоряжению!

И невольная дрожь пробежала по жилам короля. Вспомнилось ему, как сын его появился на свет, и сколько надежд возлагал он на этого младенца, наследника династии, и потом, когда наследник, юношей уже, участвовал в войне и, побеждая врагов, наполнял гордой радостью сердце отца… И что же вышло в конце концов? Сын его изменник и отцеубийца! И скоро по одному только знаку отца эта молодая жизнь перестанет существовать, и шпага великого прево заставит покатиться голову, предназначенную со дня рождения носить корону Франции.

Тысячи мыслей бродили в голове этого всемогущего властителя. Зарождалась мысль о прощении сына, но совокупность поступков отодвигала прощение на задний план. Король все мог бы простить, но не подобное ужасное оскорбление, о котором, впрочем, Генрих ничего не знал, так как, составляя замысел, он сделал условие, чтобы отец его имел богатое и спокойное убежище. Король встал, бледный и решительный.