VI Ужин

Карло Фаральдо был обессилен морально и физически. Утомленный, он с любовью смотрел на прелестную девушку, которая своими горячими ласками привела его в такое состояние. Все подозрения исчезли из его души. Даже смерть казалась теперь ему сладкой и упоительной. Анна Борджиа оживляла ужин своим серебристым смехом, ее детская веселость утешала сердце венецианца; вина и яства быстро уничтожались. Карло чувствовал необходимость подкрепления, и чем больше он пил, тем более голова его отуманивалась. Глаза сделались мутными, и голова падала беспрестанно на грудь. Девушка злорадно улыбалась и следила за прогрессивным опьянением. Карло не замечал ее темные, беспокойные взгляды.

— Карло, — сказала она мягко, — дай мне этот цветок, там, на том столе.

На столе, где лежал цветок, стояла большая серебряная ваза, отражавшая в себе, как в зеркале, все предметы. Услышав эту просьбу, Карло внезапно вспомнил несчастного д’Арманда. Подходя к столу и притворяясь более опьяневшим, чем был на самом деле, он увидел в вазе отражение всего стола, вместе с сидящей за ним Анной. Он пристально вгляделся в это отражение, и холодный пот выступил у него на лбу. Он ясно видел, как девушка вынула из-за корсажа склянку, быстро влила одну каплю в его бокал и снова спрятала склянку. Карло взял цветок и обернулся. Опьянение окончательно покинуло его, и он отчетливо увидел жестокое и злое выражение лица герцогини. Притворись по-прежнему сильно пьяным, Карло приблизился к столу и подал цветок. Она взяла его и, прикалывая, показала Карлу свою чудную белую грудь, желая окончательно опьянить его. Но Фаральдо не обратил на это внимания.

— Пей со мной, мой красавец, — сказала она, показывая ему на бокал, в который только что влила яд, — пей за нашу любовь!

— Охотно, — сказал венецианец, — но… с одним условием… я выпью из твоего бокала, а ты из моего…

— Какое странное условие, — возразила смущенно Анна. — Мне не нравятся твои глупые шутки… Пей из своего бокала, говорю тебе!

— Ты… должна выпить из моего… иначе…

— Иначе что? — гневно вскрикнула Анна.

— Иначе… я подумаю, что ты хочешь меня… отравить…

Она вскрикнула, но опомнилась и силилась улыбнуться.

Карло продолжал:

— Да, отравить… как бедного д’Арманда…

Какой-то звериный рев был ответом на эти слова. Анна быстро вскочила на ноги и протянула руку к шнурку звонка на стене, желая созвать слуг. Карло понял это и, выхватив кинжал, со страшной силой пригвоздил ее руку к стене.

Анна испустила громкий крик. Тогда Карл выдернул кинжал, и Борджиа, как сноп, повалилась на пол.

«Дело затрудняется, — пробормотал Карло, — как я теперь уйду отсюда? Если слуги слыхали ее крик, я пропашки человек!»

Но его смущение продолжалось недолго. Он скоро оправится и, спрятав кинжал в рукав, чтобы иметь под рукой защиту, завернулся в плащ и, одев шляпу, вышел в те двери, из которых появилась герцогиня.

Первая комната, в которой он очутился, была пуста. Проследовав далее, он увидал в следующей комнате мажордома Жеромо, или по настоящему Рамиро, который спал, сидя в кресле.

Карло стремительно подошел к нему.

— Выпустите меня! — сказал он повелительно.

Мажордом проснулся, испуганно глядя на Карло, но, когда узнал его, возглас радости невольно сорвался с его губ.

— Слава тебе Господи! — вскричал он. — Бог услышал мои молитвы! Он смягчил сердце моей госпожи!

Фаральдо понял его: мажордом думал, что Карло избавился от смерти благодаря жалости влюбленной.

— Выведи меня отсюда, — повторил он.

— Сию минуту, — сказал мажордом, взяв связку ключей. — Госпожа моя капризна, она может передумать. Поторопитесь.

Сказав это, он отпер дверь, и венецианец радостно вдохнул в себя холодный ночной воздух. В это время издалека, из комнаты, раздался истошный вопль. Мажордом сразу узнал голос герцогини.

— Она переменила решение, — шепнул он, — бегите, бегите скорее, молодой человек, и молите Бога, чтобы никогда более не встретиться с этой женщиной.

Карло моментально бросился из дверей и пустился бежать наугад в темноту.

Дверь с шумом закрылась за ним. Рамиро, довольный, что в первый раз шалости его госпожи не стоили никому жизни, направился в свою комнату, но наткнулся там на донну Анну Борджиа, растрепанную, окровавленную.

— Где он? — ревела она, увидав мажордома.

— Госпожа… вы ранены!.. — вскрикнул в тревоге каталонец, видя белую одежду герцогини в крови.

— Ранена… да, это он, чтобы помешать мне позвать на помощь!

И она показала окровавленную руку.

— Боже! И я сам помог ему спастись! — отчаянно воскликнул Рамиро.

— Убежал! Спасся от моего гнева! — кричала Анна. — Как же ты это допустил?

— Он пришел спокойный ко мне, — сказал Рамиро, — и от вашего имени просил его выпустить… Я полагал, что вы простили его… из жалости…

— Я! — вскричала молодая девушка голосом тигрицы. — Из жалости… к нему… Но я бы хотела растерзать его на мелкие куски собственными своими руками, вырвать из груди его сердце… насладиться муками его предсмертной агонии! Приведи сюда этого злодея, оскорбившего меня, приведи сейчас же! — вопила обезумевшая от гнева Анна.

— Невозможно, синьора, — отвечал старик, — я сам отворил ему дверь, теперь он уже далеко.

— Значит, месть моя будет неудовлетворена! Мой обидчик исчез!

— Синьора, — сказал каталонец, — ошибка моя, хотя и невольная; клянусь вам ее поправить! Бели оскорбитель ваш будет в руках самого папы, я обещаю вам доставить его живого или мертвого.

— Хорошо, Рамиро Маркуэц, я принимаю твое обещание, но горе тебе, если ты его не исполнишь.

— Успокойтесь, герцогиня, все будет сделано по вашему желанию.

— А если он исчез, этот негодяй? Его скрыли Бог или дьявол. Тогда что?

— Тогда я умру, герцогиня, — отвечал старик смиренно.