Начальник отряда побледнел.

— Клянусь вашему высочеству… — лепетал он.

— Напрасно оправдываетесь, синьор Оливерто, — строго возразила дама. — Факт налицо, вам не следовало так далеко отставать. Подойди ближе, храбрый юноша, — обратилась она к пастушку, — скажи мне, как тебя зовут.

Из-за своей застенчивости Феличе уже готов был убежать в кусты, но красавица синьора до такой степени его очаровала, что он невольно исполнил ее желание, приблизился к экипажу и сказал:

— Меня зовут Феличе Перетти, синьора.

— Ты спас нам жизнь, милый юноша, — продолжала красавица, — и в награду можешь просить все, что ты пожелаешь.

— Разве можно просить награду за то, что я, как христианин, подал руку помощи ближнему? Это мой долг, — с достоинством отвечал Перетти.

— Все это прекрасно, великодушный молодой человек, — заметил старый синьор, уже оправившийся от испуга, — но герцогиня Пармская, дочь властителя Франции, не может оставаться в долгу ни у короля, ни у простолюдина, а потому я и прошу тебя сказать, какую награду ты хочешь получить?

Юноша, как было видно, не слушал старого синьора, он не мог оторвать глаз от герцогини. Его вовсе не поразил громкий титул молодой дамы, он ей любовался как женщиной. Глаза юноши горели страстным огнем, точно ему явилось какое-то божественное видение. С прозорливостью, свойственной каждой хорошенькой женщине, герцогиня поняла, что ее волнующая красота поразила этого дикого пастушка, и она приятно улыбнулась. Между тем старый синьор Бальтасар продолжал допытываться: какую награду юный герой желает получить?

— У нас нет времени долго стоять здесь, — сказал он, — до вечера мы должны поспеть в Лорето, а теперь пока прошу тебя принять вот эту безделицу, — продолжал он, протягивая Феличе кошелек, туго набитый золотом. — Эти деньги могут обеспечить всю твою жизнь.

— Синьора, — сказал юноша, обращаясь к герцогине и отстраняя рукой протянутый ему кошелек, — если вы уж так милостивы ко мне, то не откажите объяснить: может ли человек простого звания, не дворянин, быть священником?

— Вне всякого сомнения, — ответила герцогиня, крайне удивленная таким странным вопросом, — святая церковь призывает под свое лоно всех своих верных сынов, и простой крестьянин, если будет достоин, может достигнуть высоких рангов, даже быть избранным святейшим папой, но для этого прежде всего необходимо много и долго учиться.

— Синьора, — сказал живо пастушок, — я сам выучился грамоте без помощи учителя и мне бы очень хотелось образовать себя.

Герцогиня с удивлением смотрела на честного юношу, черты лица которого были выразительны и энергичны.

— Ты, значит, хочешь стать священником?

— Это мое самое пламенное желание!

— Хорошо. Отправляйся завтра к настоятелю монастыря святого Франциска в Лорето; он получит от меня приказание на этот счет. Но, пожалуйста, не забудь, если тебе понадобится что-нибудь в жизни, обращайся прямо лично к герцогине Пармской Юлии и верь, дитя мое, твоя просьба будет исполнена. Граф, прикажите трогать, — прибавила она, обращаясь к старому синьору Бальтасару, и, любезно кивнув головой пастушку, скрылась внутри экипажа.

Когда кортеж исчез из глаз, и бубенцы замолкли, Феличе Перетти опомнился и тихо прошептал: «Итак, я благодаря этой прелестной синьоре вступаю на новое поприще. Что же меня ожидает впереди, скромная сутана простого монаха или пурпурная мантия кардинала? Про то ведает один Господь Бог».

На другой день Феличе Перетти отправился в Лорето. Одет он был в самое лучшее платье, которое нашлось в его гардеробе. В кармане коротеньких брюк лежала серебряная монета — его единственное богатство. Небо было сумрачно, в воздухе парило, все предвещало грозу. Взглянув на небо, покрытое тучами, юноша подумал, что было бы гораздо удобнее оставаться в своей хижине. Эта мысль вызвала улыбку на его губах, и он прошептал: «Я оставляю мое скромное ремесло, для того чтобы броситься в водоворот страстей, управляющих миром. Быть может, и мне суждено быть уничтоженным в нем. Но лучше пасть от небесной стрелы, чем сгнить подобно павшему с дерева листу!»

Между тем гроза приближалась, уже слышались раскаты грома. Феличе с беспокойством смотрел кругом; на расстоянии нескольких миль не было видно никакого жилья. Среди поля стоял лишь один старый ветвистый дуб; пастушок, видя приближение тучи, направил шаги к дубу. В прежнее время также, как и теперь, в деревнях не знали, что высокие деревья служат проводником скопившегося электричества. Подойдя к дубу, юноша увидел странную фигуру, это была старуха, сидевшая, прислонившись к стволу дерева. То была известная Беттина, считавшаяся всеми колдуньей. Перетти узнал ее и невольно попятился назад. Он хоть был и очень умный мальчик, не верящий в сверхъестественное, но в те мрачные времена, когда святая коллегия и сам папа верили в колдовство, было весьма обычным для простого деревенского необразованного мальчика разделять общее мнение на этот предмет. Юноша со страхом смотрел на старуху.

— Ты, Феличе, также боишься колдуньи! — вскричала Беттина. — А ведь ты один из самых разумных юношей округи. Жаль, очень жаль, что гордый сокол превратился в трусливого голубя. Неужели рассудок тебе не говорит, что вся эта вера в дьявольщину, есть прямое доказательство невежества? Подойди ко мне ближе, добрый мальчик, и сядь тут.

Феличе стало совестно, он подошел к старухе и сел под дерево по ее указанию.

— Вот так-то лучше, — продолжала Беттина, — здесь ты сидишь, хотя и рядом с ведьмой, но тебя по крайней мере не мочит дождь; а эта христианская купель не всегда бывает приятна. Не правда ли? — спросила она, разразившись сатанинским хохотом.

В это время блеснула молния, загремел гром и застучали крупные капли дождя. Старуха и юноша, защищенные развесистыми ветвями дуба, сидели, точно под крышей, дождь их почти не касался. Колдунья пристально смотрела на Феличе. Наконец это ему надоело, и он воскликнул:

— Что ты на меня так уставилась, затеваешь какую-нибудь дьявольщину? Смотри, старуха, я уложу тебя этой дубинкой, прежде чем явится к тебе на выручку черт!

Старуха не обратила внимания на эту угрозу и прошептала:

— Шестьдесят лет я занимаюсь изучением физиономий людей, и в жизни моей никогда не видала таких ясных указаний будущей судьбы человека, — и, обращаясь к Перетти, громко сказала: — Ты знаешь, что я умею предсказывать будущее? Недаром ты меня тоже принимаешь за колдунью.

— В таком случае скажи, что меня ожидает?

— Дай мне твою руку и не забудь, Феличе, что бедная нищая не имеет другого хлеба, кроме милостыни.

Пастушок вынул из кармана свою единственную монету и подал ее старухе.

— Великодушен, как король! — прошептала старуха. — И странно, что такая великая душа облечена в тело пастуха. Дай мне твою руку.

Рассматривая его ладонь, ворожея говорила:

— Вот линия долгой жизни, а вот другая, которая прямо указывает, что ты, Феличе Перетти, достигнешь высоких рангов.

— Вот видишь, старуха, какую ты чушь несешь, — вскричал сконфуженный юноша. — Ну как я могу достигнуть высоких рангов — я, простой пастух?

— Я тебе говорю, — отвечала ворожея, — что ты будешь могущественнейший из всех могущественных, и никто — ни люди, ни даже ты сам — не в состоянии изменить судьбы, предначертанной тебе небом.

— Но доказательства! — нетерпеливо вскричал юноша.

— А, доказательства? Ты многого хочешь. Небо не…

Она не договорила, страшный удар грома раздался близ дуба.

— Боже, помилуй нас грешных! — прошептал с ужасом юноша.

— Ты требуешь доказательства, — торжественно продолжала старуха, — и вот тебе само небо шлет это доказательство в огненном письме. Говорю тебе, Феличе Перетти, ты достигнешь высоких рангов, ты будешь папой, и короли будут целовать твою туфлю!

— Молчи, несчастная, — вскричал Перетти, — ты меня с ума сводишь! — И, не дождавшись окончания дождя, он вскочил и торопливо зашагал по дороге в Лорето.