– Ы-ыыы! – взвыл сторож и поперхнулся воздухом. Прокашлялся. Схватился руками за голову. – Что это со мною было, а? Не пойму что-то.

А произошла простая вещь. Поздно вечером сторож скучал на деревянной скамеечке, установленной подле ворот морга, покуривал дешевые папиросы, давил комаров да мечтал о светлой жизни, об удачах и выигрышах – все это, к сожалению, обошло его. Как вдруг сторожа окликнули:

– Эй, дядя! Третьим будешь?

Сторож швырнул окурок в крапиву и, откашлявшись, произнес солидным голосом:

– Я при исполнении.

Любители выпить – их было двое, – держа в руках бутылку ноль семьдесят пять, рассмеялись:

– Кто же нынче не пьет при исполнении?

– У меня это… – сторож помял пальцами горло, – я кошелек дома забыл.

– Да мы тебя и без кошелька в свою компанию примем. Нам третий нужен.

– Что, вдвоем со стеклянной королевой не сумеете справиться? – сторож ухмыльнулся: сравнение бутылки водки со стеклянной королевой ему понравилось.

– Справимся. Только ноль семьдесят пять на двоих – это многовато, а на троих – самый раз.

Сторож подумал, что красть в его хозяйстве все равно нечего, покойники никому, кроме родственников, не нужны, грабить в морге тоже нечего, если только железный стол, на котором патологоанатомы разделывают трупы, но на этот стол может покуситься только сумасшедший, и сторож махнул рукой:

– Ладно. Подгребайте сюда!

Любители выпить подгребли. Симпатичные были ребята, неплохо одетые, в дорогих кожаных баретках с английским рантом – в чем, в чем, а в обуви сторож разбирался, поскольку несколько лет башмачничал в мастерской индивидуального пошива. Новые знакомые сунули сторожу прозрачный пластиковый стакан:

– Держи!

Тот принял стакан в руку, аккуратно отклячил мизинец – знай, мол, наших, – подставил посудину под струю:

– Наливай!

Сторожу налили. До краев, так что стаканом ни шелохнуть, ни пальцем его стиснуть было нельзя – водка выпирала из хрупкой пластиковой плоти. Сторож, держа стакан на весу, вытянул шею, будто гусь, – она у него сделалась неестественно длинной и гибкой, не шея, а пожарный шланг – и шумно, в один прием отхлебнул водку из стакана.

Молодые люди зааплодировали:

– Молодец, дядя!

Сторож скромно потупился.

– Мы и не такое еще могем.

Короче, он показал этим детсадовцам класс, продемонстрировал, как настоящие мужики пьют водку, у тех от удивления только рты широко распахнулись. За первой бутылкой последовала вторая, появилась словно бы по мановению волшебной палочки: ребята, видать, богатые были, из этих самых… из коммерсантов, денег на «жидкий хлеб» не жалели.

В общем, сторож не помнил, как улегся спать на голой земле под кустами. Хорошо еще, что лето было, земля хранила тепло до самого утра – ничего себе не застудил.

– Блин Клинтон! – горестно воскликнул сторож, увидев дверь подопечного ему заведения открытой, запустил пальцы в волосы, словно бы хотел приподнять самого себя за голову. – Это кому же понадобилось дверь открывать? Мои дохляки запросто разбегутся!

Шатаясь из стороны в сторону – слишком нетвердой была под его ногами земля, – он побрел в морг пересчитывать трупы.

Одного трупа не хватало. Сторож вновь горестно взвыл, схватил себя за волосы. На вой примчался врач-патологоанатом, он совмещал две ставки и временно являлся заведующим моргом, тоже попытался схватиться за волосы, но волос не было, они давно облетели, вместо них под пальцами гладко затрещала кожа: темя было гладким, как колено.

– Блин Клинтон! – потерянно повторил он за сторожем. – Трупец сбежал! – смерил красными злыми глазами сторожа с головы до ног. – Ну смотри, дед! Если явятся родственники и потребуют выдать им исчезнувшего жмура – сам вместо него в гроб ляжешь. Понял?

– Блин Клинтон! – снова горестно воскликнул сторож.

Перспектива лечь в гроб за чужого человека его не устраивала, и он помчался к железным нарам, на которых, высунув наружу голые отвердевшие ступни, лежали покойники, и начал опять пересчитывать их.

Неужели один все-таки ожил и убежал?

Завтрак на базе, в комендантской полуроте, по распорядку дня начинался в восемь тридцать. Следом за матросами кормился разный подсобный люд. Затем звери, состоящие на довольствии: пес Черныш, которого последние две недели держали на берегу: как дополнительную караульную единицу, хотя пес, сходив один раз в плавание, выл и просился туда снова, и кот Каляка-Маляка. И только потом наступала очередь разного проштрафившегося люда – нарушителей, штрафников, арестантов, дезертиров. Для них на дне котлов оставалось разное вкусное густотье, суповая кашица и шкварки от рисовой затирухи, заправленной говяжьей тушенкой, так что обычные матросы штрафникам могли только завидовать.

Через минуту матросик, дневаливший на кухне, с испуганным кудахтаньем выскочил из глухого коридора, в котором находилась комната, выделенная под КПЗ – камеру предварительного заключения. С подноса сорвалась кружка с компотом и с грохотом покатилась по полу.

– Товарищ командир! Товарищ командир! – отчаянно заблажил матросик.

Руки он не мог оторвать от подноса, только делал кивающее движение головой, бросая ее вбок и назад.

– Там… Там…

– Чего там? – недоуменно нахмурился выбежавший на вопли матросика дежурный. – Что случилось?

– Там… Там… – вновь заблажил матросик, не переставая по-вороньи уводить голову в сторону и возвращать ее обратно. Такое впечатление, что он подавился костью.

– Чего там? – дежурный понял, что от матроса он ничего путного не добьется, затопал ногами по коридору, устремляясь в закуток с КПЗ, вернулся оттуда задумчивый, бледный. Он почесал себе нос и произнес только одно слово: – М-да!

Вид у него был растерянный. Через полминуты он уже срочно вызванивал по радиосвязи начальника штаба Кочнева – тот руководил прокладкой резервного кабеля к жилым помещениям и находился вне базы.

– Товарищ капитан второго ранга, у нас ЧП! – выпалил он на одном дыхании, дозвонившись до Кочнева.

– Какое? – голос у Кочнева невольно дрогнул: слишком уж много этих ЧП выпадало в последнее время на долю бригады.

– Убит задержанный.

– Как убит? Где?

– В помещении, в которое мы его временно определили. Двумя выстрелами в голову.

– Час от часу не легче! – Кочнев выругался. – Срочно пригласите в штаб представителя военной прокуратуры и кого-нибудь из милиции. Я скоро буду!

В Пропеллера стреляли почти в упор, через узенькое, похожее на щель боевого дзота оконце, вырезанное в стене бывшей кладовки, где тот сидел. Ночью кто-то подобрался к этому оконцу и окликнул задержанного. Тот обрадованно подскочил к щели. Радоваться Пропеллеру особенно не надо было: он получил две пули в лоб.

Стреляли из пистолета с глушителем – никаких хлопков дежурный не слышал – все было проделано очень тихо.

Первый – совсем еще поверхностный – осмотр показал, что убийца пришел со стороны берега, окаймленного кустами и горячими водяными блюдцами, в которые днем даже ступить было невозможно: вода нагревалась до температуры кипятка. Колючая проволока там была протянута жиденькая, прорезать в ней дыру можно было даже обычными ножницами. Оттуда к Пропеллеру и пришла смерть.

Через двадцать минут после Кочнева приехал Папугин, выслушал доклад дежурного, переглянулся с юристом и махнул рукой:

– В конце концов собаке – собачья смерть.

Старшему лейтенанту Чубарову сделалось хуже – в больнице поднялась температура, в плече началось воспаление, и врачи пришли к выводу, что пуля, которая попала в него, была «грязной» – обработанной какой-то гадостью.

Чубарова немедленно перевезли из палаты на операционный стол, рану основательно почистили. Это было утром, и казалось, ничто уже не должно было угрожать молодому человеку. Но к вечеру рана вновь начала стремительно гноиться. Чубаров опять очутился на операционном столе.

Начальник штаба Кочнев примчался в больницу, ворвался в кабинет главного врача с одним вопросом: