Мичман вдруг жалобно сморщился одной половиной лица, словно бы у него внезапно заныл зуб, потом ногтем поддел с глаза слезу и стряхнул ее на палубу.

– Что-то случилось, Иван Сергеевич? – встревожился Мослаков.

– Случилось, Павел Александрович, – мичман вздохнул, – сегодня ночью Игорьку нашему… старшему лейтенанту Чубарову стало совсем худо. Утром его на самолете отправили в Москву, в голицинский госпиталь.

– Ох, господи! – удрученно пробормотал Мослаков. – Я об этом еще не слышал…

– Да разве у Киричука услышишь что когда? Ему бы только глотку драть на митингах, а как до дела доходит, так оказывается, что он зеленку от йода отличить не может. А уж что касается выписать рецепт на лекарство от гриппа или ангины, так он вообще за консультацией в Москву обращается, – мичман повернулся лицом к борту и отправил вдаль точный крохотный плевок.

Мослаков огляделся по сторонам, взгляд его сделался озабоченным.

– Иван Сергеевич, а где Овчинников?

– Здесь он. Не тревожьтесь. В машине сидит. Слышите, как выхлоп работает? Ни одного пустого пука в воздух не выходит, все – на винт.

Капитан-лейтенант улыбнулся: от чудной речи Балашова на душе потеплело, внутри родился свет, что-то шевельнулось, и Мослакову стало спокойно: это хорошо, что рядом будет находиться дядя Ваня Овчинников.

Через десять минут «семьсот одиннадцатый» аккуратно, задом выбрался из затона, взбивая за кормой высокий белый бурун, к которому, как к большой куче мусора, кинулись чайки, – из буруна в разные стороны лапшой полетели рыбешки – и дал низкий длинный гудок: благодарил берег за кров, хлеб, ремонт.

Жара измотала не только людей – измотала реку: вода здорово сползла с берегов вниз, обнажила рачьи и крысиные норы и на прежний уровень не вернулась, подняла со дна разный хлам, прикрылась им от секущего солнца, земля на сломах берега будто паутиной пошла – покрылась страшными черными трещинами.

Длинная, тяжелая волна, двумя пенистыми усами тянувшаяся за сторожевиком, неспешно накатывала на сохлые места, взбивала мусорную налипь, накрывала с головой поникшие кусты.

«Семьсот одиннадцатый» уходил в море, на помощь к «Таймыру» и другим пограничным судам, мешавшим браконьерам забивать древнего каспийского осетра, будто свиней. Еще несколько таких лет, и осетров в Каспии не останется.

Оганесов тоже отправлял три своих судна в море – из Москвы поступил выгодный заказ на тонну икры и десять тонн копченого осетрового балыка. Он прикинул, сколько же «зелени» на этом можно заработать, и возбужденно почмокал губами: много!

– Вот что значит солидные люди, – довольно изрек он. – От солидных людей и заказы солидные поступают.

Оганесов слепо, не открывая глаз, вытянул перед собой руку и требовательно пошевелил пальцами – будто щупальцами попробовал воздух.

Караган стремительно, бесшумно – при его комплекции бесшумным быть нелегко – метнулся в угол, подхватил костяную трость, стоявшую там, сунул ее шефу в руки. Тот цепко ухватил трость пальцами, стукнул торцом в пол, похвалил Карагана:

– Молодец! Научился читать мои мысли без слов.

– Да уж пора, – смущенно пробормотал Караган, – столько лет вместе…

– Старшим назначаю тебя, – сказал Оганесов. – Ты мужик опытный, это дело сумеешь вытянуть. Будешь командовать головным кораблем.

Оганесов расписывал предстоящий поход как некую боевую операцию, по ролям.

Второй корабль попал в подчинение Футболиста, который в морских, рыбацких, военных и прочих делах был полным нулем, его стихия была другая: врезать на игровом поле какому-нибудь особенно настырному нападающему бутсой по лодыжке, а потом, когда тот упадет на землю, – по челюсти – это да, это его дело. А по части икры и балыка он не добытчик, а едок, но раз шеф считает, что он должен добывать икру, – он будет ее добывать. Футболист хорошо понимал, что шефу важно иметь на судне своего человека – не мастака, который икру из моря пальцем добывает и мажет ее на хлеб, а приглядчика.

Третье судно дали Никитину. Тот озадаченно почесал пальцами затылок: лихо же объехала его на кривой кобыле баламутка-жизнь – похоже, он возвращается на круги своя… В следующий миг Никитин постарался успокоить себя: во-первых, в «кругах своя» платят совсем другие бабки, а во-вторых, флаг над головой куда более вольный…

Оганесов оглядел всех троих прищуренными блестящими, как маслины, глазами, стукнул костяной тростью в пол.

– Мать вас так! Три капитана. Литературное произведение! Роман!

– Оружие с собой брать надо? – деловито спросил Караган.

Оганесов посмотрел на него, как на дурака.

– Чем больше – тем лучше! – процедил он сквозь зубы. – Понятно? Вдруг эти лапотники захотят напасть на вас, захватить в плен? Или взять на абордаж и уволочь в Астрахань? А? Чем отбиваться будете? Слюнями? Соплями? Комбинацией из трех пальцев?

– Все понятно, шеф!

– Не бойтесь лишний раз показать ствол, – продолжал наставлять Оганесов, ему показалось, что узколобый Караган не все понимает, – показывайте автоматы, пулеметы, пушки, не стесняйтесь! Им все равно за нами не угнаться! Мы сильнее!

– Й-йесть, шеф! – Караган приложил два пальца к фиолетовому, сочащемуся потом виску.

– В баньку бы! – мичман Овчинников, выбравшись из машинного отделения на палубу, блаженно потянулся, хрустнув костями.

– И без того – баня, температура стоит, как в паровозной топке, – донесся до него из рубки голос Мослакова.

– А в жару, товарищ капитан-лейтенант, баню русский мужик принимает в четыре раза чаще, чем в прохладную погоду.

Овчинников, держась рукой за леер, переместился к рубке – разговаривать на расстоянии было неудобно.

– А я, когда служил срочную в танковых частях, то совершил одно далекое путешествие. Наш батальон решили перекинуть на Дальний Восток, на учения. Дорога была долгой и трудной. Ехали мы ни много ни мало две недели. Ровно четырнадцать дней. Солдаты тряслись в двух теплушках, офицерам дали плацкартный вагон. А грязь-то, она в дороге прилипает в три раза быстрее, чем дома. Через три дня наши отцы-командиры уже ходили сплошь пятнистые, да полосатые. Все до единого. Тогда решили в одном из туалетов плацкартного вагона устроить баню. Вычистили его, вылизали, выдраили так, что он смотрелся, будто новогодняя игрушка. А потом устроили показательную баню. Добыли камней, камни эти разогревали на титане и в противне перекидывали в толчок. Окатывали водой – пар поднимался такой, что слабонервные из сортира выскакивали как ошпаренные. Даже стекла трескались, такую температуру нагоняли… Так и ехали на Дальний Восток. День офицеры мылись, день – солдаты. Я до сих пор вспоминаю эту баню, как манну небесную…

Было сокрыто в этом невзрачном веснушчатом лысом мужичке нечто такое, чего не было в других людях, что подкупало: некая хозяйская хватка, особая живучесть, умение найти выход из любого трудного положения и еще – доброта. Мичман Овчинников был добрым человеком.

«Семьсот одиннадцатый» вскарабкался на широкую горбатую волну, перевалил через нее, как через некий забор, пополз вниз. Овчинников схватился обеими руками за край проема и весело гикнул:

– Хорошо!

К вечеру, уже совсем недалеко от Дербента, они остановили катер – роскошный адмиралтейский водный «лимузин» с надраенной до золотого сверка медью. В катере находились два лощеных милицейских капитана, по документам – Вахидов и Захидов, сотрудники городского отдела транспортной милиции, с табельным оружием.

С ними в катере находились трое рабочих завода с непонятным современным названием, производящего то ли ушки для алюминиевых кастрюль, то ли гайки для телег. Работяги оказались на вид очень ловкими ребятами со стремительными движениями и веселыми хмельными глазами искателей приключений.

В катере ровнехонько уложенные на сырую мешковину, мешковиной же и прикрытые тяжелыми бревнами лежали осетры – целых тридцать штук.

Милицейские капитаны, увидев пограничный сторожевик, вскинули было свои табельные пистолеты, но бравый Ишков так лихо повел стволом станкового пулемета, смонтированного на носу рядом со скорострельной пушкой и прикрытого броневым щитком, что дербентские менты разом спрятали пистолеты в подмышечные чехлы и демонстративно, как пленные немцы в кино, подняли руки.