Под «шпаргальщиками» Троцкий, естественно, понимал Сталина и его сторонников. Себе он отводил ролы Клемансо, давая поняты, что в случае войны будет добиваться устранения от власти сталинской фракции. К чему могли привести такие внутренние «разборки» в реальных условиях войны, думается, вполне понятно. Далеко не всегда все заканчивалось столы же благополучно, как у Клемансо. Скорее, наоборот, в большинстве случаев результаты оказывались весьма плачевными. Не случайно поэтому, что в конце 30‑х годов данное заявление Троцкого будет стоить головы и ему самому и многим его последователям. Перед началом самой жестокой из всех войн Сталин не мог рисковать, не мог допустить наличие внутри СССР оппозиционного политического центра, готового в любой момент начаты междоусобную борьбу перед лицом смертельной опасности.

Лидер нацистской Германии Адольф Гитлер впоследствии по достоинству оценил политическую далыновидносты своего главного противника. Выступая 8 мая 1943 года на совещании с рейхляйтерами и гауляйтерами, фюрер с раздражением констатировал, что Сталин имеет то преимущество, что в СССР «не осталось практически никакой оппозиции», что «большевизм вовремя освободился от этой угрозы и может поэтому направить всю свою энергию на борьбу с врагом», а это, заметил Гитлер, «положило конец пораженчеству»³. Сам вождь немецкой нации оказался не столь прозорлив. Что такое оппозиция во время войны и к чему она может привести, он смог воочию убедиться 20 июля 1944 года, когда чудом остался жив после взрыта бомбы, подложенной полковником фон Штауфенбергом. Гитлер приписал эту удачу божественному провидению, но и оно не спасло его в конечном итоге от военного поражения.

Но все это будет намного позже. Пока же Сталин попытался просто высмеять Троцкого. В выступлении на августовском пленуме он сказал:

«Если враг подойдет к стенам Кремля километров на 80, то этот новоявленный Клемансо, этот опереточный Клемансо постарается, оказывается, сначала свергнуть нынешнее большинство именно потому, что враг стоит в 80 километрах от Кремля, а потом взяться за оборону. И если это удастся сделать нашему опереточному Клемансо, то это, оказывается и будет настоящей и безусловной обороной СССР. А для того, чтобы сделать это, он, Троцкий, т. е. Клемансо,

постарается предварительно «вымести» этот «мусор» «в интересах победы рабочего государства». А что это за «мусор»? Это, оказывается, большинство партии, большинство ЦК, большинство правительства».

Пораженческая позиция, занятая Троцким, сыграла на руку Сталину. Оппозиции довольно трудно было объяснить как членам партии, так и широким беспартийным слоям, почему она намерена добиваться в случае войны поражения «своего государства». Это облегчило Сталину разгром оппозиционного блока. В конце октября Троцкий и Зиновьев были выведены из состава ЦК, а в декабре на 15-ом съезде ВКП(б) исключены из партии вместе с другими активными деятелями оппозиции.

Политическое поражение троцкистско–зиновьевского блока означало завершение важного этапа в истории послереволюционной России. Бьыла подведена своеобразная черта под состязанием двух конкурирующих внешнеполитических доктрин: интернационал–коммунистической и национально–социалистической. Последняя взяла верх. Как позднее писал Троцкий, Сталин стал выразителем «консервативного национального уклона», суть которого «сводилась к тому, что мы 1 заинтересованы не в международной революции, а в собственной безопасности для развития на его хозяйства»⁵. Думается, в этом случае Троцкий правильно подметил, существо проблемы, хотя речь, видимо, следовало вести не об «уклоне», а о господствующем настроении в партии и обществе в целом. Троцкий не смог понять того, что сумел понять Сталин — роли национального фактора. Это и обрекло этого, по–своему талантливого политика, на историческое поражение.

Процесс формирования сталинской внешнеполитической доктрины в общем и целом завершился к 1930 году. К этому времени генеральный секретарь фактически закончил консолидацию власти в партии и государстве в своих руках. Последним этапом на этом пути стало устранение с руководящих постов деятелей так называемой «правой» оппозиции в лице националистов–рыночников: Бухарина, Рыжова, Томского и их сторонников. В ноябре 1929 года Бухарин был выведен из состава Политбюро, а несколькими месяцами раньше смещен с поста руководителя делегации ВКП(б) в Коминтерне и члена Президиума ИККИ. В июле 1930 года наркомом иностранных дел стал Литвинов. В декабре Молотов заменил Рыжова на посту главы правительства, а Мануильский возглавил советскую делегацию в Коминтерне.

Кадровые перестановки затронули не только верхи, но и среднее звено аппарата управления. Сталин явно извлек уроки из предш ествующего опыта, когда недоучет роли руководителей более низкого уровня нанес невосполнимый урон его стратегии в Китае. Кадровая чистка непосредственно коснулась наркомата иностранных дел. Вот что писал по этому поводу в своем дневнике Литвинов:

«Началась чистка наркомата иностранных дел. За операцию отвечает Шкиръятов … Не могу его терпеть. Он дурак и антисемит. Я не против того, чтобыы сократить число евреев в нашей дипломатической службе и даже в центральном аппарате, но нельзя же делать это массово и без разбора. Имел долгий разговор с Кобо ⁶, он со мной согласен … Однако он добавил, что по причинам политической целесообразности, проистекающим из внешней и внутренней обстановки, будет необходимо радикально сократить число дипломатов–евреев. Все же, он не удержался от того, чтобыы отпустить антисемитское замечание — «беда в том, что один еврей производит больше шума, чем десять неевреев …» Я сказал, что слыгшал такую же фразу от полицейского, которыт арестовал меня в Белостоке. Он рассмеялся: «Ну, Папаша 7, не все, что говаривали полицейские в России быгло глупостью»».

Надо сказать, что в первой половине 30‑х годов чистке подвергся не только аппарат НКИДа, но и другие ключевые ведомства, в том числе и спецслужбы. Причем, устранению подлежали не только евреи, но и всякие иностранцы: латыши, эстонцы, литовцы, поляки, финны, венгры, румыны, немцы, сделавшие карьеру в годы революции и гражданской войны. В чем же состояла та политическая целесообразность, которую упомянул Сталин в разговоре с Литвиновым? Ответ — достаточно очевиден. В 1930 году международная система вползла в новый период дестабилизации, вызванной мировым экономическим кризисом. Случайно или нет, но отставка Бухарина последовала через две недели после падения курса акций на Нью- Йоркской фондовой бирже, положившему начало «Великой депрессии». Мировой экономический кризис явился первым признаком надвигающейся бури, первым предвестником новой схватки за передел мира. Сталин понимал, что привнесенная кризисом экономическая дестабилизация должна неминуемо привести к дестабилизации политической. В июне 1930 года на XVI съезде партии он указывал:

«В ряде государств мировой экономический кризис разовьется в кризис политический … В сфере международной политики буржуазия будет искать выгхода в новой империалистической войне … Отсюда, тенденция к авантюристическим нападкам на СССР и к интервенции, тенденция, которая, наверняка, будет развиваться по причине экономического кризиса».

Новая ситуация требовала неотложных мер по мобилизации моральных сил всей нации, по ее сплочению в единый, мощный, дееспособный организм. Одних только кадровых перестановок для этого было недостаточно. Нужна была новая идеология. Рассчитывать на то, что можно будет выиграть технологическую гонку с Западом, выстоять в надвигающейся мировой войне, опираясь на постулаты классического марксизма–ленинизма, выглядело все менее реалистично. Идеология, основанная на классовой, а не на национальной борьбе все более доказывала свою никчемность в новых международных условиях. В 1931 году в партийных верхах стали открыто поговаривать о необходимости смены идеологического курса. В дневниках Литвинова есть интересная ссылка на беседу по этому поводу с Ворошиловым. Последний заявил, что страна должна срочно перейти на путь «великодержавной политики». Причем, присутствовавший при разговоре Рудзутак поддержал его 10. Эта новая «великодержавная политика» самым органичным образом вписывалась в теоретические представления Сталина, если вспомнить, что это его Ленин обвинил в «великорусском шовинизме». В любом случае именно Сталин дал старт новой идеологической доктрине. Год «великого перелома» ознаменовался не только переломом в политике и экономике. Начался перелом в идеологии. Первые признаки такого поворота обозначились уже в ноябре 1928 года. Тогда, выступая на пленуме ЦК и рассуждая о задачах индустриализации, Сталин неожиданно воскресил дух русского царя Петра I, заявив, что