— Так то в Америке, — протянул Моня. — Ты уже забыл, что в России не принято писать о жизни и достижениях евреев.

Из редакций поехали на кладбище, разыскали директора, показали ему бумагу с решением Моссовета. Директор стал жаловаться:

— Им легко принимать решения, а мне для этого надо снимать тяжелый памятник и раскапывать могилу. А у меня работников не хватает.

Моня дал ему двести рублей и сказал:

— Могильщикам заплатим отдельно.

Когда они вернулись домой, измученная Августа спала, а Лиля с Риммой сидели на кухне.

— После кремации надо устроить поминки, чтобы люди помянули Павла Борисыча, — сказала Римма. — Без этого нельзя — люди обидятся. Но вам организовывать все это тяжело. Я беру на себя.

— Риммочка, спасибо вам с Моней, вы так нам помогаете…

На кремацию съехалось больше людей, чем ожидали. Было много писателей, они пришли проводить Павла и заодно повидаться с Алешей. Прощальные речи говорили генерал Судоплатов, воспитанник Павла, и художник Борис Ефимов, старый друг.

Когда стали прибивать крышку гроба, все вздрогнули, а Августа тихо заметила:

— Какой кошмарный звук… Он ведь определеннее всего говорит о конце человека.

Римма в их квартире готовила поминки. Доставать продукты было тяжело, она купила в «Елисеевском» пшеничную водку, любимую водку Павла, и закуски.

Августа долго смотрела на стол:

— Так странно — еще утром стоял гроб с телом Павлика, а теперь — еда, выпивка…

Кресло Павла оставили свободным, Августа попросила:

— Положите на него старое кавалерийское седло Павлика. Он очень любил его. И давайте не будем грустить, надо помянуть Павлика веселыми рассказами о его жизни.

Судоплатов сразу рассказал историю этого седла, Ефимов вспоминал игру, которую они затеяли с Павлом в эпоху Сталина[116].

Согретые водкой и едой люди расслабились, стали даже смеяться. Алеша был несколько шокирован веселым настроением гостей и шепнул Моне:

— Знаешь, в Новом Орлеане, у черных, принято веселиться на похоронах, джазмены играют веселую музыку, и они под нее танцуют. Оказывается, и у русских есть традиция веселых поминок.

— Особенно если учесть, что больше половины гостей — евреи, — усмехнулся Моня.

Когда гости разошлись, Августа грустно сказала:

— Вот и всё, кончилась наша жизнь с Павликом, закрылся наш «муравейник из двух муравьев»… Теперь я одинокая муравьишка.

Держалась Августа стойко, каждый день ездила на Новодевичье, ухаживала за могилой. Алеша и Лиля по очереди ездили с ней, боясь, как бы чего-нибудь с ней не случилось. Они не знали, что с годами Августа вернулась к религиозности своей молодости, о чем в конце концов и сказала им:

— Дети мои, меня поддерживает моя вера. Я не знаю, что там есть — на небе, интересно было бы узнать, конечно. Но верю, что Павлику там неплохо.

На девятый день после его смерти она собралась в церковь Всех Святых, возле станции метро «Сокол», Лиля пошла с ней. Церковь была запущенная, темная, но Августа все в ней знала, прошла к аналою и долго молилась. Подошел бородатый поп, знакомый Августы, они помолились вместе, и она протянула ему деньги:

— Это на ваш храм, батюшка. Молитесь за упокой души раба божьего Павла.

Он улыбнулся Лиле:

— Все у Бога клянчу, задабриваю Его.

Алеша снова предложил матери:

— Мама, переезжай теперь к нам. Зачем тебе жить здесь одной?

— Я не одна — у меня есть друзья, и я каждый день на кладбище разговариваю с Сеней и Павликом. Мы беседуем втроем, я слышу их голоса. А вот в Нью — Йорке я буду одна.

— Ты будешь с нами.

— Сыночек, не сердись на меня, но жизнь поколений несовместима. Я останусь здесь.

Алеша уже торопился вернуться на работу в университет, а Лиля занималась разборкой большого архива Павла. Осталось много незаконченных рукописей, самая большая — его эссе «Эпоха заблуждений». Августа знала все рукописи, рассказывала, когда и как он писал их.

— Доченька, возьми их с собой, когда-нибудь опубликуешь в Америке.

Лиля уже собиралась уезжать, когда неожиданно позвонила жена Илизарова Валентина:

— У вас свое большое горе, а у меня свое: Гавриил Абрамович скончался.

— Гавриил Абрамович?.. — растерянно переспросила Лиля. Она не могла представить, что Илизаров, с которым они только недавно были вместе, — умер. — Валентина, что случилось? — почти закричала она.

— Скончался в Кургане. Он поехал туда один, без меня. Целый день работал, вечером в квартире ему стало плохо. Он позвонил врачу — анестезиологу из своего института, она живет в соседнем подъезде, сразу прибежала, дверь в квартиру была открыта, видимо, он ждал ее. А сам сидел в кресле уже мертвый. В общем, я вылетаю туда.

Так просто и внезапно оборвалась жизнь «кудесника из Кургана». Голодный еврейский мальчишка с гор Дагестана вырос в ученого с мировым именем. Целеустремленность, настойчивость и несгибаемая воля — качества настоящего ученого — помогли ему достичь мировых высот.

Лиля позвонила в Нью — Йорк Френкелю:

— Виктор, Илизаров умер.

Его голос дрогнул:

— Какая потеря для всех нас!

— Я лечу на похороны в Курган.

— Как в России выражают уважение к покойному на похоронах?

— Делают венок с надписью, несут за фобом, а потом кладут на могилу.

— Сделай венок с надписью «Ортопедические хирурги Америки скорбят о смерти великого ученого» и припиши название нашего госпиталя и мое имя.

В Кургане Лилю тепло встретили ее приятели, врачи института Илизарова.

На похороны приехали профессора, хирурги из Москвы и многих других городов. Среди них были старые Лилины знакомые. Они подходили к ней, радостно заговаривали, расспрашивали про Америку.

На торжественное прощание с самым знаменитым горожанином пришел весь город, многие приехали из соседних городов и деревень. Вереница людей растянулась на несколько кварталов. На третий день собирались везти гроб на похороны на кладбище в катафалке, но врачи института решительно заявили:

— Мы сами понесем Гавриила Абрамовича на своих плечах.

За гробом шли жена и дети, за ними несли многочисленные ордена покойного, потом толпа провожающих, духовой оркестр играл траурный марш Шопена, венки везли сзади на грузовиках с траурными лентами. У открытой могилы говорили прощальные речи. Когда Лиля, в свою очередь, подошла прощаться с телом, она увидела, что Валентина одела мужа в смокинг, который они купили ему в Нью — Йорке.

Лиля прошептала:

— Гавриил Абрамович, мы с Френкелем посвятим нашу книгу вам[117].

После похорон Валентина позвала Лилю:

— Надо помянуть Гавриила Абрамовича. Пойдемте к нам на поминки.

В его четырехкомнатную квартиру набилось много народа. Первую рюмку выпили молча, не чокаясь — в память покойного. Вскоре начался гул и поднялся шум. Лиля с удивлением смотрела, как много пили водки. Через час почти все были пьяны, некоторые не стояли на ногах, их выводили или выволакивали. Но люди были довольны, говорили:

— Хорошо помянули, как надо.

Когда острота потери после похорон Павла немного притупилась, Моня сказал Алеше:

— Старик, по ночам я залпом читал рукопись твоей «Еврейской саги». Это же энциклопедия жизни советских евреев — очень нужная книга. Пока ее полностью переведут и издадут в Америке на английском, надо публиковать ее в России. Поедем к издателю Игореву. Он открыл одно из первых частных издательств в России.

Издатель, мужчина около пятидесяти с небольшой бородкой, сидел в прокуренном кабинете. Он посмотрел на первую страницу толстой рукописи и спросил:

— Расскажите, о чем ваш роман?

— О судьбе евреев в Советской России. Композиционно — это описание событий советского времени, а фактически — исследование человеческих судеб, евреев и русских. Я следовал определению Пушкина: «В наше время под словом „роман“ разумеем историческую эпоху, развитую в вымышленном повествовании».