Каждый раз, входя в аудиторию, Есения старалась не смотреть на юношей, а с достоинством проходила на своё место и садилась на него. Но прихорашиваться всё же начала. Девичье желание нравиться, ей было не чуждо. Однажды при выходе из аудитории кто-то легонько её ущипнул. Она резко повернула голову. Рядом, как ни в чём не бывало, шёл тот самый юноша, который пытался познакомиться с ней на улице зимой в её первые каникулы. Еська еле сдержала улыбку. Тогда она сожалела, что не может с ним познакомиться. А он, оказывается, находился совсем рядом.

Теперь Есения часто ловила себя на мыслях о нём. «Галактион 317» будоражил её воображение и даже снился по ночам. Однажды ей приснилось, что он её обнимает. Ей было хорошо и уютно в его объятиях.

— Мефодий! — прижалась она щекой к его груди и проснулась. — Мефодий? Странно!

И вдруг выпалила:

— Миф!

Удивилась этому и себя же спросила:

— Почему Миф?

Но ответа не нашла и успокоилась.

Ночью кто-то тихонько постучал в дверь её бокса. Она проснулась, прислушалась и, решив, что ей показалось, снова начала засыпать. Стук повторился.

— Кто там? — тихонько спросила она сонным голосом.

— Впусти меня. Я — триста семнадцатый.

— Не положено, иди спать! — отрезала Еська.

— Ну, впусти-и-и! — протянул он.

Есения не ответила. Утром они первыми подошли к аудитории. При входе в неё он чуть больнее ущипнул её.

— Миф, может ещё за косичку дёрнешь? Просто детский сад какой-то! — тихонько съязвила она и прошла на своё место.

Юноша удивился и хотел спросить, откуда она его знает, но в дверях появились студенты.

С этого дня триста семнадцатый всегда спешил к выходу первым, чтобы на выходе из аудитории незаметно вложить в карман Есении записку. В первой записке он спросил, откуда она знает, как называли его друзья? Есения честно ответила, что назвала его так во сне, и при входе в аудиторию вложила свою записочку ему в руку. Так завязалась тайная переписка Есении с Мефодием. А позже пришла и любовь. В обоих бурлила молодая кровь. Кратких прикосновений рук в проходе стало не хватать. Сдерживаться больше не было сил. Хотелось броситься друг к другу в объятия и смешаться в единое целое, но сдерживали жёсткие требования к дисциплине в академии.