— Как вы себя чувствуете, дедушка?

Вместо ответа старик выпрямился в кресле, насколько смог, и протянул ему открытую ладонь:

— Не надо ничего объяснять, я знаю, кто ты и зачем ты здесь. Я тебя узнал.

Никита, ничего не понимая, пожал протянутую руку. Старик преобразился. Он и так не выглядел древним, хотя по его глазам Никита даже боялся предположить, сколько ему лет. Скорее всего, так много, что в это даже трудно поверить.

— К столу, молодой человек, к столу. Такой гость, как вы, должен быть принят по высшему разряду. Прошу меня извинить, жизнь моя холостяцкой стала еще тридцать лет назад, так что особых разносолов нет, но сало, водка, огурцы и капуста имеются в достаточном количестве. — Старичок направился было на кухню, но волнение, видимо, взяло верх, и он со вздохом снова опустился в кресло.

— Ничего, ничего, Тимофей Васильевич, вы сидите, скажите только, где у вас холодильник, и я сам все принесу.

Таинственность происходящего начала Никите нравиться. Кухня тоже была поразительно чистой, хотя и очень старой. В раковине не было ни одного ржавого пятна, газовая плита шестидесятых годов блестела. Сковородки, кастрюли, тарелки были сложены в ровные пирамидки на кухонном столе. Никита открыл холодильник и с удивлением обнаружил, что он полон. Грибочки, различные соленья, квашеная капуста, сметана, творог — все это было аккуратно расфасовано в баночки одинакового размера. На дверной полочке стояли три бутылки водки «Черный кристалл». В морозильнике — отличные куски говядины правильной формы и здоровенный, килограмма на три, шмат сала. Никита, доставая все эти яства, предвкушал настоящий пир.

Быстро нарезав и разбросав по тарелкам всю эту снедь, Никита поставил тарелки на поднос, а в середину подноса воткнул бутылку водки. Вся эта процедура заняла менее пяти минут. Никита вернулся с подносом в комнату. Тимофей Васильевич приглашающе указал рукой на стол.

Наконец, когда сервировка была закончена и они оба сидели за столом, Никита приготовился задать свой главный вопрос, но старик уверенным жестом остановил его.

— Сначала выпьем, сынок. Наливай и мне. Я лет тридцать уже не пил.

Никита разлил водку по рюмкам, они выпили, и старик, опережая Никиту, начал разговор.

— Я очень стар, так стар, что уже плохо помню, как выглядела моя жена. С трудом хожу, плохо вижу, иногда что-то помню, а иногда — нет. Но есть одна вещь, которую я всю свою жизнь помню очень хорошо. Это ты.

— Я?! — Никита лишь изобразил искреннее удивление. На самом деле он уже просто ничего не понимал.

— Ты, сынок, ты. Давай, наливай. Я не буду, а ты выпей. Пока ты там на кухне хозяйничал, я из потайного места вещицу одну достал, которую лет восемьдесят никто не видел. — Тимофей Васильевич сунул руку за пазуху и достал старую фотографию. Он протянул ее Никите.

— Вот, сынок, посмотри. Это тебе все объяснит.

На выцветшей светло-коричневой фотографии из плотной бумаги, похожей на картон, стояли четыре офицера. В черных гимнастерках, на рукаве у каждого была нашита трехцветная галочка — российский триколор. На груди у того, что был в центре кадра, хорошо был виден георгиевский крест. Никита не разбирался в званиях царской армии, но он понял, что георгиевский кавалер — командир, а все остальные — его подчиненные. Они были так молоды по сравнению с ним, что это сразу бросалось в глаза. Командир был молод, но его военный возраст и опыт выдавало вот что: его офицеры держались бравыми молодцами перед объективом, а он словно хотел уйти. Словно его долго уговаривали, чтобы он сфотографировался. Словно он устал, а отдых не предвидится. Его лицо показалось Никите знакомым. Очень знакомым. Высокий, плечистый, светловолосый, темноглазый. Правильные черты. Усталость в глазах. Он был похож…

Никита вопросительно посмотрел на Тимофея Васильевича. Старик сам налил себе еще одну рюмку, накрыл ее рукой и объяснил:

— Вижу, узнал. На тебя он похож. Я, когда шторы раздернул, сразу тебя узнал. Надеюсь, Корнилов твоя фамилия?

Совершенно обалдевший Никита нашел в себе силы только на кивок.

— А зовут как?

— Никита Иванович.

Старик продолжил:

— Старая фотография, такая же старая, как и я. Это наша двенадцатая рота Третьего офицерского генерала Маркова полка. И тот человек, которого ты узнал, командир нашей роты, капитан Корнилов Иван Павлович. А рядом — командиры взводов, прапорщики Данилов, Киреев и я, командир первого взвода прапорщик Лавочкин. Вот этот, с левого края. — Дед ткнул в себя молодого потрескавшимся желтым ногтем.

— Лавочкин?! Тимофей Васильевич, вы тот самый Лавочкин?! Тот, что мог достать все, что угодно, откуда угодно? Тот, что бросил гранату в купеческий дом, когда красные напали на капитана Корнилова? Тот, что отвез саквояж капитана Корнилова в обоз? — Никита выпалил навскидку все, что он помнил о прапорщике Лавочкине из дневника капитана Корнилова. Его образ был лучше всех прорисован, и потому запомнился.

— Постойте, Тимофей Васильевич, фамилия ваша не Лавочкин, а Николаев, и имя у Лавочкина Аркадий, а не Тимофей.

— Ты лучше не обо мне спрашивай, ты лучше о себе спрашивай. О капитане Корнилове, о предке твоем. — Возмущенный дед слабо стукнул ссохшимся кулачком по столу. — Ты что же думал, я бы под своей фамилией так долго бы прожил? Изменил я ее, Лавочкина на Николаева, Аркадия на Тимофея, так дедушку моего звали. Только отчество свое оставил.

Никита еще раз посмотрел на фотографию. Да, офицер с георгиевским крестом на груди отдаленно был похож на отражение, которое Никита уже двадцать семь лет наблюдает в зеркале. И возраста примерно такого же, хотя нет, года на два-три моложе. И все же поверить в происходящее было очень трудно. Двухтысячный год, миллениум, а перед ним сидит ветеран давно забытой войны, один из героев спрятанного в перекрытиях старинного московского дома дневника. Гражданская война закончилась восемьдесят лет назад. Никита повторил эту мысль вслух:

— Гражданская война закончилась восемьдесят лет назад, Тимофей Васильевич, а вы все живы. Это, конечно, здорово, и дай бог вам еще множества лет жизни. Но, честно говоря, гор здесь в округе я не заметил, да и вы на горского долгожителя не похожи. Получается, вам больше ста лет? Как такое возможно? — Никита старался задавать эти неприятные вопросы как можно более дружелюбно.

Но, видимо, Тимофей Васильевич Николаев, он же прапорщик Лавочкин, был готов к такой реакции и совсем не обиделся. Он снова пересел в кресло, это далось ему нелегко после двух выпитых рюмок водки, но речь оставалась все такой же чистой:

— Ты сам ко мне пришел, и еще требуешь, чтобы я перед тобой оправдывался? Сколько лет я прожил, не твое дело, но если уж хочешь знать, приписал я себе годы, когда в Добровольческую армию вступал. Не восемнадцать мне было, а пятнадцать, когда в первый раз я себе годы приписал. Но рослый я был и сильный, и хитрый, чего скрывать, слава Богу, папаша-купец научил. Пятнадцать лет мне было, понимаешь ты? Год я воевал, и прапорщика получил за храбрость. И тогда же был переведен в только что сформированный Третий Марковский полк, так что мне сейчас, Никита, девяносто шесть лет, в конце года девяносто семь исполнится. Вот и получается, что всего шестнадцать лет я прожил своей жизнью, а все остальное — чужой. Вот как, Никита, получается.

— Почему ж так получилось, Тимофей Васильевич? — Никите было невыносимо стыдно за то, что он усомнился в честности этого благородного деда.

— Ты, Никита, воевал?

— Воевал.

— В Чечне?

— Там, Тимофей Васильевич.

— Ты за справедливость воевал, как считаешь?

— Убежден.

— Так вот представь, Никита, что ты сражаешься за справедливость и проигрываешь, и оказываешься на территории противника, и живешь на этой территории всю свою оставшуюся жизнь. И никому не можешь объяснить, что все это было несправедливо. Я потому-то до таких лет и дожил, что все ждал, что наступит время, и я смогу объяснить людям правду. Это время так и не пришло. Слава Богу, пришел ты. Я знаю, зачем ты пришел, и потому позволь мне, старику, рассказать тебе всю историю от начала до конца, как я ее помню. Восемьдесят лет она сидела во мне, и ты первый и последний человек, которому я могу ее рассказать.