Глава 39

Кто бы мог подумать, что мертвые способны сговориться? Сама идея уже звучит немного абсурдно, но если призадуматься над этим вопросом получше, то можно понять, что мертвых с живыми больше ничего не связывает. Они уже иную сторону мира, им уже нечего бояться, в отличие от нас.

Ооно, Оонд и Оонт уже сильно окрепли в своих телах. Оонд с легкостью пользуется каждой своей рукой независимо. Да, лишняя пара рук создает для неё некоторый дискомфорт, но Фьори с ними примирилась. Правда её словарный запас не пополнился новыми словами, из-за чего беседа с ней была ограничена. Ооно же научился примитивному языку жестов. По крайней мере я уже могу понять, что он хочет мне сказать. Еще бы, как тут не понять, когда он сперва бьет себя по груди, затем указывает пальцем на меня, а потом большим пальцем проводит по своему горлу. Тут особого ума и не нужно. Что же до Марлы, то она уже стала полноценно говорить. Кто бы мог подумать, что у мертвеца может быть столько желчи в словах! В каждом предложении сочилось столько яду, что и змеям не снилось. Лишь по отношению к мистеру Глаубу Оонт выражала почтение, называя его “Мастером”. Как она называла меня? “Червь”, “Насекомое” и многое подобное в этом ключе. Что же до мистера Глауба, то ему удалось улучшить печать захвата души. И этому достижению я уже не радовался.

Заметил я его успех случайно, за обедом. Нам редко удавалось поесть вместе, потому как профессор часто забывал о еде, пока занимался каким-то делом, но с развитием нашей троицы мертвецов, у нас стало появляться больше свободного времени.

Ели мы молча, потому что мистер Глауб был погружен в какие-то раздумья, то и дело поглядывая на свою правую ладонь. Наконец я не выдержал и спросил:

— Что у вас на руке, мистер Глауб?

Профессор бросил на меня холодный, и в то же время болезненный взгляд, от которого мне стало не по себе, а затем он протянул мне свою руку. На его ладони красовалась выжженная печать захвата.

— Мне удалось её улучшить, Сэм, — дрожащим голосом проговорил профессор.

— Почему вы её выжгли?

— Видимо что-то пошло не так, и печать стала меткой.

— И она работает?

Мистер Глауб прокашлялся и произнес заклинание. Печать на его руке стала алой. Лицо профессора невольно дрогнуло, и он опустил руку на мою грудь. Это была настоящая агония. Она пронзила всё мое тело разом. С чем её сравнить? Представьте ледяное лезвие, которое снова и снова проскальзывает по вашему бьющемуся серцу, и с каждым ударом вам становится всё больнее и больнее. Возникало чувство, что я горю, горю изнутри. Вся моя жизнь пронеслась перед моими глазами: сиротский приют, побег из него, вступление в Академию, знакомство с мистером Глаубом. Да, моя жизнь не столь ярка на знаменательные события, потому не вижу смысла рассказывать о них.

Закончилось всё так же быстро, как и началось. Мистер Глауб убрал руку с моей груди. Он что-то говорил, но я слышал его как будто из-под воды. Меня трясло, лихорадило, туман перед моими глазами всё усиливался. В моем горле пересохло, я умирал от жажды, я хотел пить. Последнее, что я помню, как мистер Глауб резко встал со своего места. Он был напуган. Я же потерял сознание и упал без чувств.

Сколько времени я провел без сознания — неизвестно. Очнулся я в нашей лаборатории, от чего я сразу подумал о худшем из возможных вариантов. Возле стола стояла Оонт. Едва я открыл глаза, как она съязвила:

— Тухляк не скопытился.

Надо мной тут же возник мистер Глауб. Его глаза были красные, под ними были синяки, как следствие бессонных ночей. А главное, на его лице была щетина. Профессор брился утром и перед сном, аргументируя, что на лице не должно быть ни единой волосинки, потому что борода лишь мешает и отвлекает. Сколько же я пролежал без сознания.

— О, Сэм! С тобой всё в порядке! — случилось то, чего я никак не мог представить. Мистер Глауб обнял меня и прижался лбом к моей груди, — Я боялся, что убил тебя!

— Подумаешь, вы бы смогли меня воскресить, — криво усмехнулся я.

— Сэмми, не говори глупостей.

Я никогда не видел профессора таким… человечным, если можно так выразиться. Я впервые видел его напуганным.

— Сэмвайз, ты последняя моя связь с миром. Если не будет тебя таким, какой ты есть — я пропал.

— А как же наши Опытные Образцы?

Я услышал, как Ооно презрительно фыркнул.

— Они ни за что не смогут заменить тебя, Сэм. Ты мне нужен.

— Нужен? — удивленно переспросил я?

Профессор сильнее стиснул меня в объятиях и прошептал:

— Прошу, Сэмми, не оставляй меня одного с ними.

Я опустил свою руку на плечо профессора, с ужасом отметив, что я стал бледнее на два тона.

— Мне больше и некуда идти, мистер Глауб. Я с вами до самого конца.

— Спасибо тебе большое, Сэм. Я думаю, что тебе нужен больший уют, — профессор выпрямился и твердым голосом сказал, — Опытный Образец Номер Два, перенеси Сэмвайза в его спальню.

— Да… — прорычала Фьори, аккуратно подняла меня своими нижними руками, очень бережно прижимая меня к своей груди, насколько на это способен реанимированный труп, и отнесла меня в покои, так же бережно опустив на кровать.

— Спасибо большое, Опытный Образец Номер Два.

— Гряз-ный… Муж-лан… Бо-ги-ня… — проворчала она, выходя из спальни.

Что это всё значило? Я уже ничего не понимал в этом мире. Какой-то дом для душевнобольных, не иначе!