— Вот оно, Рождество! Рождество! — повторяла она, дрожа от нетерпения.

Этим вечером она споет от всей души для тех, кого любит, для тех, кто придет отпраздновать Рождество Христово.

— Я уверена, что моя елка по-прежнему такая же красивая, — ликовала Киона. — Я так счастлива, Мимин, да, я счастлива!

Эрмин рассеянно согласилась. Она спешила в маленький дом на авеню Сент-Анжель, ей хотелось согреться в окружении своих детей. Чтобы не печалиться попусту, она заставила свое сердце на время смириться с невыносимым для нее отсутствием Тошана, а также не оставляла смутную надежду, что встретит в церкви Овида. И от этой надежды она не могла полностью отрешиться, несмотря на свое решение больше с ним не общаться.

Услышав лай собак, Тала настежь распахнула двери. Эрмин помахала ей рукой, а Киона спрыгнула с саней и кинулась в объятия матери.

— Вот и мы! — воскликнула молодая женщина. — Тала, ты просто совершила подвиг. Заставить меня покинуть Валь-Жальбер накануне Рождества! Дети скоро будут. Их привезет на грузовичке наш сосед Онезим. Нам было не так-то просто тронуться с места.

— Входи скорее, дочка, — ответила индианка. — Добро пожаловать, Симон! Отныне будем друзьями. Хотите горячего кофе?

— Очень любезно с вашей стороны, но я тороплюсь, — заявил он. — Обещал родителям и невесте скоро вернуться. Да и собакам надо поразмяться. С этого дня и до конца зимы у Эрмин будет образцовая упряжка для гонок.

Молодая женщина взяла корзинку и кожаный чехол с вечерним нарядом. Она поцеловала Симона в щеку.

— До свидания и еще раз спасибо, что довез. Я позвоню с почты и сообщу маме, когда соберусь возвращаться.

Эрмин отметила спокойствие Талы и ее сияющую улыбку. Прекрасная индианка совсем не походила на женщину, которая только что встретилась лицом к лицу с врагами, после таинственного путешествия.

— Дай я тебя обниму, — сказала она невестке. — С тех пор как мы с тобой познакомились, я усвоила манеры белых людей.

Свекровь нежно обняла ее, что приятно удивило Эрмин.

— Тала, как я рада, что мы приехали! — с улыбкой сказала она.

— Я тоже рада, я с нетерпением ждала вас, — откликнулась та.

Обменявшись любезностями, они посмотрели вслед Симону и направились в дом. В старинной кухне семьи Дунэ, где витал дивный аромат рагу, было жарко. Киона любовалась елочкой с зажженными огнями.

— Мама дала мне с собой гору вкусной еды, — сказала Эрмин. — Надеюсь, ты не в обиде…

— Нет, вовсе нет… Эрмин, мне надо с тобой поговорить, но чуть позже, — сказала Тала, понизив голос и кивнув на дочь. — Мне жаль, что я причинила тебе столько хлопот тем, что поехала с Мадлен. Как вы съездили в Валь-Жальбер?

— Киона скучала по тебе. Но об этом мы также поговорим позже.

Раздался звук автомобильного клаксона. Онезим Лапуант поставил свой грузовик возле дома. Показались соседи, пришедшие помочь с разгрузкой. Первыми вошли дети. Мукки, Лоранс и Мари с радостными воплями бросились к бабушке. Эрмин помогала Онезиму переносить в гостиную пакеты, чемодан, две тяжелых корзины, туго скатанный ковер и два матраса, а также одеяла, простыни и подушки.

— Ну вот, теперь устроимся с удобствами. Тем лучше! — с удовлетворением выдохнула Тала.

Индианка выглядела довольной. Она налила Онезиму кофе, смущаясь оттого, что оказалась рядом с таким гигантом. Он пил медленно, с любопытством разглядывая обстановку, которая скорее напоминала вигвам, чем кухню добропорядочной хозяйки.

— Теперь пойду на бульвар Сен-Жозеф, — наконец сказал он. — Весь к вашим услугам, дамы!

Как только он ушел, Эрмин взялась за работу. Она хлопотала, стремясь как можно лучше устроить детей.

— Тала, я попробую натопить гостиную. Спать я буду с Мукки и близнецами. Дров у тебя достаточно, так что воспользуемся ими.

Свекровь еще раз доказала, что поддерживает ее от всего сердца. Четверо детишек болтали у рождественской елки, так что женщины могли без помех и суеты обо всем поговорить.

— У Кионы, пока она гостила у нас, бывали недомогания! — пояснила Эрмин. — Она теряла сознание и приходила в себя, потрясенная видением. Я знаю, что Закария Бушар убил нашего храброго Дюка. Тала, расскажи мне, что тебе известно.

— Пока нам можно не беспокоиться, — отвечала индианка. — Сообщник Бушара Наполеон Трамбле ранен. Эти люди на праздники вернулись к своим семьям. Они живут к северу от Перибонки. Знаю, они пытались дознаться у Шогана, где я сейчас, но он скорее умрет, чем выдаст меня. А мой племянник сбежал от них. Затем дошло до сведения счетов, в тот вечер, когда я прибыла к своим вместе с Мадлен. Бушар угрожал ей, собака бросилась на него, и он выстрелил. Двое моих родичей скрутили его, чтобы он не мог больше причинить вреда. Дюк погиб. Но мне не хочется вспоминать об этом. Мне удалось убедить их, что я вернусь в леса. Думаю, они теперь откажутся от своих планов.

Эрмин обдумала несколько сумбурный рассказ Талы. Она не совсем понимала, почему ее свекровь так легкомысленно воспринимает ситуацию.

— Надеюсь, что все так и есть, — вздохнула она. — Мне тоже хотелось бы забыть об этой печальной истории. Ведь сейчас Рождество! Смотри, я спрятала подарки для детей под покрывало.

Гостиная скоро прогрелась. В печке потрескивали дрова. Постели были готовы. Молодая женщина поставила на табурет маленькую лампу с красным абажуром, отбрасывавшим нежный свет.

— Тала, ты пойдешь на вечернюю службу? — спросила Эрмин. — Услышишь, как я пою. Я звонила кюре. Спою «Аве Мария» Гуно и «Minuit, Chrétiens»[49].

— Смотря во сколько начнется! — ответила индианка.

— О, мы пойдем к первой мессе. Не хочу, чтобы дети поздно ложились спать!

— А, тогда я с вами! Я ведь крещеная, и мне надлежит посещать церковь. Я обязана в память об Анри. Он мне приснился, и это меня успокоило.

«Тала определенно оправилась! — подумала молодая женщина. — Я и забыла, какой она бывает очаровательной!»

Чтобы не нарушать гармонию этого дня и предстоящего вечера, Эрмин решила не затрагивать темы, способные огорчить ее или Талу. «Завтра я успею рассказать Тале, что я придумала насчет моего отца и Кионы. И она наверняка догадается, кто именно на меня напал. Иначе она бы не стала настаивать, чтобы я с детьми приехала сюда. Да, завтра… И лучше не заговаривать о Тошане; она ведь даже не спросила, не связывался ли он со мной письменно или по телефону…»

Свекровь вышла из комнаты, сказав, что нужно утихомирить детей, громко смеявшихся в кухне.

— Я скоро приду, Тала. Скажи им, что я одеваюсь, чтобы идти в церковь…

Дверь закрылась. На Эрмин, сидевшую на матрасе, вдруг нахлынула тоска. Вместо того чтобы достать платье или причесаться, она разрыдалась. «Тошан! Где ты, любовь моя? Ты так далеко и так редки от тебя весточки! Господи, если бы в Европе не объявили войну, если бы Виктор выжил, то сегодня мы бы все собрались здесь, в нашем доме в лесу перед громадной елкой, которую ты бы срубил для наших детей. Ничего бы не изменилось, Мадлен тоже была бы здесь, и главное — ты, ты! И я бы даже не вспомнила о другом мужчине! Другом, не похожем на тебя! Спокойном, преданном, застенчивом. Ты, мой дорогой, походишь на Уиатшуан — бурный, неудержимый, дикий, необузданный. Если бы я вышла замуж за Овида Лафлера, то, возможно, не было бы этих страданий».

Она вытерла слезы, вспоминая лицо любимого мужа.

— Ну и чу! — упрекнула она себя вполголоса. — Я должна держаться стойко и мужественно! Мукки, Лоранс, Мари и Клона имеют право спокойно и красиво провести рождественский вечер.

Она с досадой вздохнула, поднимаясь на ноги. Подбросила дров в печку, сняла брюки и вязаные свитера. Натянула чулки и взглянула на выбранное ею черное бархатное платье. Резким движением Эрмин вынула шпильки, и по спине заструился поток светлых волос.