Глава 9. Ставки сделаны, господа

Переступив через бездыханное тело молодой рабыни из народа ансаров, Намир с неудовольствием покачал головой. Сильно сдал старик Мустафа после происшедшего на островах. Это была уже третья за эту неделю и, очень на то похоже, не последняя.

Прекрасно понимая, что незваный визитер может и молнией получить, хозяин морей (сам Намир предпочитал дозакатное словечко «адмирал») отошёл чуть в сторонку от входа в покои Первого Адепта и постучался. Затем, выждав несколько секунд, откинул полог и вошёл внутрь.

Халиф Мустафа полулежал на горе шелковых подушек, а у его ног суетилась ещё одна рабыня. Выбиваясь из сил, она старалась заслужить одобрение господина, чтобы сегодня уйти живой. Впустую: после возвращения с островов халиф убивал каждую из своих женщин. И нередко весьма и весьма мучительно.

Да, сдал он всё-таки очень сильно. Хоть он и добился того, чего хотел, уродливый ожог на всю левую сторону лица доставлял ему адскую боль. Левый глаз приходилось закрывать специальной увлажняющей повязкой: вспышка энергии в момент разрушения сдерживающего поля напрочь сожгла ему веко.

Но самой болезненной раной была рана, нанесенная его гордости. Пока лучшие лекари халифата складывали поломанные кости, он лежал и проклинал «ведьму», нанесшую ему столь позорное поражение. После же того, как большая часть ран залечилась, все чаще срывал злобу на рабынях. Дела государства его уже мало интересовали.

— Повелитель, — Намир склонился в глубоком поклоне, но взгляд исподлобья был гордым и дерзким. Хотя адепт уступал Первому в могуществе и подчинялся ему, посвящение возвышало их обоих.

— Говори, — откликнулся Мустафа.

— Владыка Лефевр говорил со мной, повелитель.

Он не торопился продолжать. Дела, связанные с Владыками и поисками Гмундна, адепты обсуждали исключительно в отсутствие непосвящённых. Чаще и вовсе в мысленной связи, но после ранения Первый Адепт был еще слишком слаб для неё.

— Вон, — коротко бросил халиф.

Девушка бросилась к выходу, на ходу вытирая лицо от крови и семени и явно не веря своему счастью. На какой-то момент Намир почувствовал к ней лёгкое сочувствие. Все же ансары были их дальней родней, хоть их кожа и была противоестественно светла. Мустафа же ныне проявлял бессмысленную жестокость, какой не позволял себе в те годы, когда восходил на трон.

Что же изменило его — раны? Или все же власть? Говорят, что власть развращает, но Намир в это не верил.

Она лишь выводит на свет то, что человек прячет в себе.

— Что сказал Владыка? — спросил Первый, как только за рабыней закрылась дверь.

— Владыка спрашивал, почему так долго. Он знает, что мы нашли координаты.

Моряк постарался, чтобы это не прозвучало как завуалированное оскорбление. Как ни крути, а план предусматривал, что они направят корабли на Гмундн сразу же, как расшифруют координаты, — что со знаниями самого Владыки не заняло больше одного-двух дней. Однако ранение халифа, поражение флота — и инициатива была потеряна. Теперь же вместо того чтобы сразу же пуститься исправлять ситуацию, Первый Адепт проводил время, лелея свою ненависть.

— Что ты ответил? — ироничное изгибание брови смотрелось слегка пугающе с сожженными бровями.

— Что мы ждём подкрепление с западных и южных берегов. Мы потеряли много кораблей в битве за острова.

Мустафа кивнул. Эти слова не были ложью: лгать Владыке никто из них не осмелился бы. Но правду тоже можно подать по-разному. Больше всего Первый Адепт опасался, что его слабостью воспользуются, чтобы выставить его в дурном свете перед Владыкой.

И вот ирония, именно этот страх как раз и побуждал его выставлять в дурном свете самого себя.

— Подготовьте «Непобедимый». Я лично возглавлю экспедицию.

Намир поклонился.

— Будет исполнено, повелитель.

— И сократите количество брандеров: в прошедшем бою они показали себя плохо. Но полностью от них не избавляйтесь: всегда стоит иметь лишний козырь в рукаве.

Хозяин морей мельком подумал, что рано сбросил Первого Адепта со счетов. Именно этим качеством Мустафа привлек внимание Лефевра, и за счёт него же завоевал власть на континенте.

Он всегда запасал в рукаве минимум один козырь.

— И ещё одно, — все же добавил Первый, — Если кто-то из вас наткнется на эту ведьму… Захватите ее живой и приведите ко мне. Я заставлю ее заплатить за все. Она будет расплачиваться остаток своей жалкой жизни…

— Будет исполнено, повелитель, — послушно повторил Намир. Хотя и подумал, что эта одержимая ненависть не доведет их до добра.

— Владыка Лефевр будет править.

— Вовеки веков.

Стабильность, упорядоченность и даже шаблонность дней Килиана повергала Лану в уныние. Хотя чародей мог при необходимости выдать что-то оригинальное, нестандартное и непредсказуемое, чаще всего необходимости он в этом не видел. Учёный сам напоминал машину или механизм, следуя определенному установленному алгоритму всегда, когда ситуация не требовала взять «ручное управление». И хотя Лана старалась время от времени внести в этот алгоритм разнообразие, в скором времени учёный возвращался на старую колею.

Так, она знала, что Килиан, как правило, не назначал серьезных дел на утро. Ему нужно было, по его выражению, «раздуплиться», для чего он начинал день с отдыха. Отдых в его понимании означал почти исключительно чтение и магические эксперименты. Именно в это время его проще всего было вытащить куда-нибудь; по первости он ворчал, но со временем привык. Другое дело, что самой Лане не хотелось, чтобы их общение стало очередным пунктом в расписании. Если и было что-то, что добросердечная чародейка искренне и самозабвенно ненавидела, то это определенно были однообразие и скука.

Перед обедом Килиан обычно отправлялся на тренировку: Тэрл подтягивал его как в классическом фехтовании, так и во владении лёгкими саблями, к которым учёный прикипел после приключений на корабле халифата. Первоначально Килиан планировал тренироваться после обеда, но Лана и Тэрл хором наорали на него и прочитали лекцию о вреде для организма физических нагрузок на полный желудок. Чародей со вздохом покорился.

Ближе к вечеру он беседовал с бывшим рабом, ныне находившимся на положении «почетного пленника», а затем — до глубокой ночи копался в книгах и картах. В это время достучаться до него удавалось редко. Да и просто некрасиво отрывать человека от столь важной работы.

В этот раз Лана и Кили пересеклись после тренировки. Белая рубашка юноши промокла от пота и липла к телу, наглядно демонстрируя, что несмотря на общую худощавость, учёный был отнюдь не хлюпиком. Сама Лана была тоже в белом: на ней было длинное повседневное платье без украшений. Оно было достаточно простым, но вместе с тем идеально на ней сидело: к таким вещам девушка была очень требовательна.

— Привет, — улыбнулся Килиан.

Над этим Лана работала очень долго. До знакомства с ней чародей откровенно презирал те слова, что «говорят не чтобы что-то сказать». Проявления вежливости, иными словами. Он мог поздороваться, попрощаться и поблагодарить, когда этого требовал протокол, но в остальных случаях старался этого избежать, максимум кивал. А Лане такое поведение казалось пренебрежительным, и со временем и Кили это понял.

— Привет. Как дела?

— Нормально.

А вот с этим Лана пока не справилась. Несмотря на все ее усилия, дать осмысленный ответ на вопрос «как дела» Килиан так и не мог. Он всегда отделывался дежурным «нормально». Причем независимо оттого, было ли у него на самом деле все нормально или нет. Лишь однажды, когда он бился над вопросом, почему в координатах Гмундн «неправильное» количество цифр, чародей признался, что просто не хочет «ныть и жаловаться». Лана тогда серьезно так разозлилась — не на него, а на тех, кто привил ему идею, что поделиться проблемой — значит, непременно ныть. Но в силу отсутствия их в зоне досягаемости наорала на него. И не сказать чтобы это прибавило его поведению хоть немного открытости.

— Есть у тебя планы на сегодня? — традиционно спросила Иоланта.

— Пока нет… Но скоро будут, — ответил юноша, — Ты тоже не планируй ничего.

И только она успела заинтересоваться, все испортил:

— Сегодня нас вызовет Герцог.