Не без тайной зависти он подумал: надо будет со временем и себе точно такие же приобрести.

Теперь, когда он выпал из обоймы и былые цели канули куда-то в бездну, он удивлялся, что ничего не изменилось. Машины наверняка приходят и продаются, оборот по инерции растет, его приятели вкушают прелести жизни. И не это задевало Лантарова. Ему было обидно, что человек, который носит часы за пятьдесят тысяч долларов, так легко отвернулся от него. Лантаров подумал о себе как о тряпичной кукле, которую бросили после игры за ненадобностью…

Стоп! Лантаров напряг мысли. Ради чего он все затевал? Ради чего сидел над книжками, чтобы получить это долбаное образование? Для каких таких выдающихся целей он юлой крутился в этом гигантском зловонном водовороте, называемом городом? Зачем приобрел дорогую машину, накупил кучу ненужных, статусных вещей? Может быть, он трудился над реноме хладнокровного, почти неуязвимого светского льва ради Вероники? Хотя, не исключено, в этой ранимой душе вызревала тайная мечта жить с кем-то с ощущением человеческого тепла, родить и растить детей?! Чтобы избежать самого мучительного – безнадеги одиночества? Да, похоже, это была его маленькая подспудная цель, его персональный смысл, который, впрочем, у большинства людей очень похож.

Но это – в общем. А что в те времена происходило в частности? Тогда Вероника, эта ненасытная блудница, была безальтернативной. Он злился и мысленно грозил ей отлучением. Но как только услышал ее вкрадчивый голос телефону – тут же забыл все свои заклятия и снова превратился в добровольного жертвенного ягненка.

– Помнишь, мы с тобой говорили об… эксперименте.

Лантаров уловил вкрадчивые, лисьи нотки.

– Но ты же все время была занята, не отвечала на звонки.

– Ну, каюсь. Просто был завал… А что если во вторник, часиков с трех до шести-семи, а о месте я позабочусь?

– Ммм… согласен. Конечно, смогу.

– Отлично, набери меня в понедельник вечером.

– Договорились.

Подобострастно и робко, хотя не без трепетной радости, он шел за своим поводырем с помыслами бунтующего демона, вкушая предстоящий все более пряный, острый, жгучий, сводящий с ума пир наслаждений. Так обреченно двигался античный корабль среди рифов и скал…

Глеб оказался общительный и простой в обращении парень, коренастый и на полголовы выше Кирилла, стриженный, как солдат-спецназовец. Он был старше лет на пять-шесть и выглядел более мужественным, маскулинным. Оба они за внешней бравадой скрывали не то чтобы неуверенность, но какую-то, не поддающуюся управлению, зажатость сведенных в одну клетку молодых зверей. Если бы не олимпийское упорство и превосходно отработанные уловки Вероники, такой проект у них никогда бы не возник, в обычной жизни они никогда не пересеклись бы. Но предвкушение этого тайного действа возбуждало прилив адреналина.

Под аккомпанемент нервных смешков они выпили по рюмке коньяку – за знакомство и крепкую дружбу. Тотчас возникла и повисла затяжная пауза. Лантаров содрогнулся от внезапного приступа робости и втайне пожалел, что согласился на этот эксперимент. От волнения у него затряслись поджилки. Он вдруг посмотрел на ситуацию как бы со стороны и с изумлением подумал: ведь кроме идеи лечь втроем в постель их вообще ничего не связывает. Собрались абсолютно чужие друг другу космические странники. Всех охватил мимолетный припадок похоти. Но между переходом к постели должно ведь существовать что-то еще, чего не происходило. Долгожданная искра, приводящая механизм в движение, никак не высекалась. Этот неразгаданный кадр был непредусмотрительно вырезан режиссером, но без него немыслимо было и остальное. Лантаров нервничал и еще больше засомневался в себе.

Глеб, с усилием растягивая губы в резиновой улыбке, предложил еще тост. Лантаров заметил, что рука разливающего слегка подрагивает, как у запойного алкоголика. «Так наш патентованный друг – вовсе не герой-любовник?!» Кирилл, по правде говоря, с величайшим удовольствием сбежал бы из этой съемной квартиры куда глаза глядят, если бы только возможно было сохранить лицо. Он даже не подозревал, что они, мужчины, вроде бы воинственные, внешне облаченные в броню решительности, в таком, казалось бы, простом деле демонстрировали столь вопиющее малодушие. Через силу они выпили по рюмке коньяку, произнесли по тосту – какой-то безнадежный вздор, бред гипнотизирующих себя людей. Лантаров чувствовал, что его тело словно отлито из чугуна, на лбу выступили капельки пота, а на спину будто водрузили мешок с песком. И все-таки голос разума, заглушаемый и слегка отравленный алкоголем, сдал позиции. Возник и подал знак другой голос – плотской страсти и вожделения: «Может, так и должно быть? Ведь таков, в конце концов, этот сценарий великолепной блудницы!» Кусочки лимона и шоколада замелькали отчетливее, смех стал резче, голоса обострились. Лантаров уже собирался сам «приступить к делу», хотя бы взять Веронику за руку, но от одной только мысли об этом у него задрожали коленки. Наверное, то же испытывал и Глеб, разглагольствовавший о чем-то пространном, никак не связанном с их намерениями. «Но почему он медлит?! – вопрошал себя Кирилл уже с некоторой долей раздражения. – Ведь он уже был в такой роли с Вероникой?»

И только сама Вероника, дерзкая, роковая принцесса-совратительница, казалось, не теряла самообладания. Она как бы поддразнивала собой двух незадачливых самцов. Лантаров втайне восхищался ее решимостью довести дело до конца, а также тем, что именно женщина взяла инициативу на себя.

– Вы такие милые! Давайте-ка выпьем на брудершафт, – ловко ввернула она. – За нашу дружбу с оттенком нежности.

После очередного глотка баловница одарила каждого томным, колдовским, долгим поцелуем.

Как-то слишком даже рьяно, как будто прозвучал выстрел из стартового пистолета, мужчины пиявками облепили желанное тело Вероники, стараясь скорее снять с него покров тайны. Лантарову поначалу казалось, что все происходит неловко, бездарно и неправдоподобно. Вероятно, так оно и было, потому что, желая охладить своих слуг-угодников, Вероника предложила перебраться в постель.

Ложе вдруг превратилось в ристалище. Но… ничего фантастического не произошло. Они суетились вокруг тела, как два незадачливых пажа возле заколдованной принцессы. То механизм одного гарпуна не сработал в нужный момент, то потом второй гарпун выстрелил совершенно невпопад. То они двигались, как в комичном кино, не попадая в ритм, вызывая разочарование партнерши и собственную панику. Осечки, промахи, неспособность сосредоточиться щекотали нервы, и оба сомнительных воина вскоре были вынуждены признать свое фиаско. И только их добровольная наложница, кажется, ничуть не переживала. Она, подобно укротительнице в цирке, принялась заботливо сглаживать острые углы восприятия. Ева спасла своих Адамов, и склеенный из тонкой бумаги, робкий, хилый триумвират стал укрепляться. Лантаров так и не понял, удался эксперимент или провалился. Осталось смешанное, муторное ощущение… Он не мог ответить, не мог объяснить сам себе, что именно вызывало в нем ураган ранее неведомых чувств. Одно несомненно: он попробовал сильнодействующий, могущественный наркотик. И чувствовал себя так, как если бы какой-то великан переломал его через колено.

– Привет! – Он слышал внешне спокойный, но с приглушенным фоном экзальтации голос Вероники из другого конца города, – да, на часок могу вырваться попить кофе.

«Попить кофе» – означало короткий, как предупредительный гудок автомобильного сигнала, трах прямо в машине. Без лишних слов, долгих прелюдий, восторженных объятий. Именно трах, к любви это никакого отношения не имело. Из мерцающей пустоты возникал неизъяснимо короткий приятный мираж: в случайном, с искринкой от удара, щелчке два бильярдных шарика встречались, чтобы тут же разлететься и катиться без оглядки по своим траекториям. С другой стороны, с умилением вспоминал Лантаров, в этом присутствовала своя неповторимая прелесть: максимальный эффект употребления тела и никаких лишних временных затрат. Едут же, черт возьми, на Крайний Север, чтобы увидеть незабываемое Северное сияние. Чем эта лучистая девочка хуже? Вероника представлялась ему близкой к идеалу именно этими, так сказать, оперативными способностями. А что, она умела завести его одной только модуляцией голоса, ухитрялась возбудить и себя одними только представлениями о встрече; наконец, только ей было под силу потрясающе быстро взлететь на головокружительный гребень волны удовольствия, причем иногда даже несколько раз за сеанс близости.