В школе в первом классе я получила красную звездочку с головкой белокурого мальчика в центре. Это был маленький Володя. Я думала, что это и есть ангел, так как он был с золотыми кудряшками

Годы детства моей матери были наполнены любовью и заботой. Так я поняла из ее рассказов. В воспоминаниях матери их дом был полон запахов леса, луг покрыт цветами. (Позднее, когда она была сослана в советский лагерь, она потеряла чувство обоняния.) Слушаю также рассказы о том, что мамина мама и моя бабушка Хелене успела посадить до войны новый яблоневый сад. Счастливые воспоминания моей мамы всегда были связаны с независимой Эстонией. Вместе с семьей отмечали Рождество и Пасху, и сказки, которые рассказывала детям бабушка, всегда кончались победой добра над злом.

Этические ценности, забота, помощь слабым, чему учили в школе, становились частью детского самосознания. «Не делай другим того, чего не желаешь для себя! Не предавай своих ближних! Так нас учили в школе и дома», – не раз говорила мне мама, когда я была еще ребенком. Эти этические коды сидели глубоко в их сознании и тогда, когда начался советский террор. Отличие между ранее усвоенными ценностями и советским брутальным гонением на людей было слишком велико. Когда духовная жизнь ребенка находится в опасности, когда его включают в систему насилия и ужаса, он не успевает усвоить мудрость сказок и позитивное представление о людях. Сестра моей матери, тетя Вайке, сказала, что опыт ужаса смерти она получила в 1941 году, когда Советская Россия оккупировала Эстонию и солдаты, пришедшие из Советского Союза, убили семью, живущую недалеко от их дома.

Эта история побудила меня к размышлениям. Что происходит тогда, когда общественное насилие похоже на семейное, когда не вырабатываются такие черты, как эмпатия, умение учитывать мнение других, мораль, доверие, терпимость и решительность. При проявлении насилия человек находится как бы между двух сторон – темной и светлой, между ними – пропасть. Человек должен сделать выбор, на какой он останется, или упадет в пропасть.

Айно (слева) и Вайке на могиле своего отца Готтлиба

Я нахожусь вне переживаний прошлых поколений, но одновременно и внутри них. Собирая воедино мгновения и отрывки прошлого, символически нахожусь в пустой комнате, где когда-то стояла мебель и на стенах висели картины, где воспитывали детей, ели-пили и любили друг друга. Читая свои дневники и заметки, я замечаю как бы сквозь стекло микроскопа, как мое бессознательное и моя идентичность связаны с опытом моих родственников. С ними связаны самооценка, предпочтения и опыт любви. Собирая документы для фильма или литературного произведения, изучая опыт предшествующих поколений, я как бы получаю средство для обозрения прошлого: получаю подзорную трубу, через которую могу детально рассмотреть все, если только захочу. Чувство такого видения рождается в момент, когда карандаш касается бумаги, когда я начинаю писать или просматриваю кинокадры. Пропуская через себя испытанные моими родителями мгновения счастья и их смерть, я получаю возможность запечатлеть что-то новое, что находится за пределами мести и гнета, нечто такое, что рождает чувство духовного равновесия, что ты осмелился высказаться, пусть даже теперь, когда за это уже не наказывают.

* * *

После Освободительной войны в стране началось восстановление государства, но одновременно и время траура. Люди воздвигали обелиски и облагораживали могилы близких. В 1940 году, когда Советский Союз оккупировал Эстонию, нарушив условия Тартуского мирного договора, эти обелиски в основном были разрушены. В годы советской власти ни Освободительная война, ни независимая Эстония не входили в учебную программу, и если даже говорилось об этом, то только со стыдом. Вместе с учащимися Тартуской музыкальной школы и студентами Тартуского университета, на основе специального разрешения, в 1980 году я была на экскурсии на острове Вормси, охраняемом советскими пограничниками. Остров выглядел экзотически, до войны здесь в основном жили шведы. До этого я ни разу не бывала в заброшенных деревнях эстонских шведов. В страхе перед советской оккупацией местные жители в годы немецкой оккупации бежали в Швецию. Эти безлюдные деревни на острове были как музеи: брошенные дома, кое-где комнаты с оборванными обоями на стенах, из-под которых выступают газеты на шведском языке. Среди кустов сирени нашли мемориальный камень в честь эстонских шведов, павших в Освободительной войне. Этот камень был символом того, что здесь когда-то соблюдали траур, сопереживали, что в этой деревне до войны текла жизнь. И кто-то, борясь за свободу, отдал за нее свою жизнь. Кто-то был кому-то дорог, но ушёл из жизни. Власти не заметили в кустах сирени этот камень, и он остался неразрушенным.

И другой обелиск остался целым в годы советской власти. Он расположен в Ида-Вирумаа, в местечке Мяэтагузе, на этом обелиске запечатлены имена девяти прибалтийских немцев, боровшихся на эстонской стороне: Ханс Браше (1901–1918), Георг Ражеборинский (1898–1919), Зигурд Франдсен (1891–1919), Рольф барон Унгерн-Штернберг (1898–1919), Вольфганг фон Линген (1896–1919), Фридрих Бек (1893–1919), Йоханнес Мыттус (1898–1919), Вольфганг Шау (1890–1919) и Фридрих барон Шульц фон Ашераден (1895–1919).

В Балтийском полку за эстонскую свободу воевало 1350 человек, из них 920 остзейских немцев, 270 русских и 160 эстонцев.

Я должна рассказать об этих открытиях, в этих камнях запечат-лена Освободительная война и то, что борьба за свободу не была безымянной. Сегодня эти имена, несомненно, уже включены и в какие-то книги или статьи, но еще не в наше сознание.

Об обелиске в честь Освободительной войны у меня есть и третья история. Недалеко от моей школы находился небольшой парк. Там не было никаких обелисков, только небольшая камен-ная лесенка. До советской оккупации там стоял памятник погиб-шим в Освободительной войне, но новая власть разрушила его. Осенью, когда мы пошли в школу, учительница сказала нам, что мы возьмем грабли и пойдем к обелиску сгребать листву. Так, теперь у нас был один невидимый монумент, перед которым мы не скло-няли голову, но мне нравилось ходить туда осенью под большие деревья сгребать листья. Только теперь я поняла, что и это было своего рода сохранение памяти.

После того, как в 1991 году Эстония восстановила свою независимость, были восстановлены и обелиски. В дни праздников и траура вместе с семьями возлагают к ним цветы, играет оркестр и произносятся речи.

Жизнь близких нам людей в созданных нами нарративах должна сделать естественной родство бывших поколений. Нарратив связан с теми, с кем вместе что-то делал, к словам и мнению которых как-то прислушивался. Эти ценности управляют человеком в его действиях и дают окраску всему сказанному.^[34]

VI

В детстве мне вместе с Лейдой (старшей сестрой матери) приходилось бывать на руинах одного хутора на опушке леса. В годы Эстонской Республики здесь стоял дом моей тети, и это место называлось «домом Лейды». У тети были больные легкие, она была очень худая и постоянно подкашливала и отхаркивала. Хотя среди родственников о здоровье Лейды особо не говорили, все знали, что советский лагерь превратил ее в развалину. А от ее дома остался только фундамент, тетя вязала в лесу березовые веники и продавала их государству. Несмотря на то, что в лагере она выполняла тяжелую работу, пенсию ей в советское время не платили.

Мы сидели на месте бывшего жилища, где теперь росли лесные цветы. Ранней весной расцветала ветреница, поздней весной – купальница, а потом незабудки. Светило солнце, вокруг шумел лес, мне нравилось это время, проведенное с тетей, и я представляла себе, как жили здесь раньше. Только в 2005 году мама рассказала мне, что дом тети Лейды разрушила советская власть в 1949 году (я всегда думала, что он сгорел во время войны). Перед ее возвращением из лагеря (1956) колхоз бульдозером сровнял с землей и плодоносный фруктовый сад.