Моя книга «Отвергнутые воспоминания» вышла на эстонском языке в 2007 году, а в 2005 году на русский язык был переведен мой одноименный документальный фильм, с презентацией которого я выступала на семинарах для учителей истории русских школ в Эстонии. Впечатления, полученные мною во время этих встреч, а также беседы с молодыми историками, придали мне уверенности в том, что нам следовало бы совместно обсудить наше тоталитарное прошлое, пройти через скорбь и печаль, чтобы обрести почву для взаимопонимания и желания уважать друг друга в будущем. Французский философ, исследовательница зла и насилия Симона Вайль (1909–1943) писала: «В глубине души каждый человек, от рождения до смерти, несмотря на все, что совершил он сам, или пережил в роли жертвы, или стал свидетелем преступлений, неизменно сохраняет веру, что все это происходило во благо, а не во вред ему. Именно это и есть самое святое в любом человеке».

С верой в эту сокровенность я и прислушалась к мнению своего доброго знакомого, поэта и писателя Игоря Котюха, о том, что моя книга «Отвергнутые воспоминания» должна увидеть свет и на русском языке, чтобы появилась возможность для наших общих воспоминаний, чтобы восстановить утраченную память. Благодаря интервью Игоря мне открылась возможность ознакомиться и с рассказом почетного профессора Тартуского университета Сергея Геннадиевича Исакова о жизни в первой Эстонской Республике (1918–1940).

Прочитала я также предисловие С. Г. Исакова к книге представительницы довоенной русской интеллигенции Тамары Павловны Милютиной «Люди моей жизни». Тогда в Эстонии проживало более 90 тысяч русских. Профессор вспоминает о печальной судьбе эстонских русских сталинских времен: культурная элита пала жертвой репрессий, некоторым ее представителям пришлось эмигрировать на Запад, а в советское время тема «русские в буржуазной Эстонии, их культура и литература» находилась фактически под запретом.

Почему же их стали считать опасными для советского строя? Учрежденные Сталиным органы госбезопасности поставили в вину эстонским русским непролетарское происхождение и контрреволюционную деятельность, а поскольку они бежали от большевистского террора Советской России в независимую Эстонию, то их обвиняли еще и в измене советскому строю. Большинство эстонских русских особенно тяжело переживало сталинскую тиранию, советские порядки, тюрьмы и лагерную жизнь. Советские люди уже имели горький опыт тюремных допросов и долгих лагерных лет без права переписки, но и это не могло их заставить свыкнуться с насилием и страхом, хотя их стали отправлять в тюрьмы, лагеря и ссылку – новый вид советского изгнания – уже в 1920-х годах.

Прежде чем представить на суд русских читателей книгу о поисках утраченных воспоминаний, касающихся моей матери и меня самой, мне хотелось бы привести отрывок из книги «Несите ей цветы» писателя Вадима Макшеева, чье детство прошло в Эстонии:

В июне 1941-го, когда пришли отца арестовать, а семью нашу отправить в Сибирь, описали все изъятое имущество. В описи пятнадцать наименований: «Кровати спальные – 2, кровать детская  – 1, кровать-раскладушка – 1, шкаф для одежды – 1, комод  – 1, стол столовый – 1, стол кухонный  – 1, стол письменный – 1, стол маленький круглый – 1, абажур – 1, шкаф кухонный  – 1, стулья мягкие – 6, стулья простые  – 2, стулья детские – 2, полки книжные – 2, санки детские – 2». Сбоку помечено: «мебель вся подержанная».

Бедный мой отец… Тебе нечего было терять, кроме Родины, в 1920-м. Нечего было терять, кроме жены и детей и жизни, в 1941-м…

/…/ Не ведая, что уже заготовлен документ о твоем аресте, ты уходил по утрам на завод, набожная мама, прощаясь, как всегда, торопливо крестила тебя, а будильник на комоде мерно отсчитывал убывающее время.

Однажды, придя с работы, ты сказал, что кто-то неизвестный справлялся по телефону в заводском управлении – на месте ли ты. Арестовали уже многих русских эмигрантов, в тот день, наверное, была решена и твоя судьба.

/…/ 14 июня пришли за тобой, за мамой, за мной и моей сестренкой. Быть вместе нам оставалось несколько часов.

«Они жили вместе долго и счастливо и умерли в один день»… Кажется, так оканчивается известный классический роман. Умереть одновременно любящим друг друга – тоже счастье, ибо страшнее смерти для них разлука. Жизнь моих родителей не была долгой, они недолго были счастливы, и зарыты в землю далеко друг от друга. Но если существует загробный мир, они там соединились.

Благодарю Нелли Мельц за советы и поддержку при подготовке книги к изданию и за составление списка литературы.

Имби Паю

автор

I

ВСЕ НАЧАЛОСЬ С МАМИНОЙ ФОТОГРАФИИ

Oт маминой фотографии на меня веет грустью. Снимок сделан в 1955 году, примерно через год после сталинских лагерей. В ее глазах живет прошлое, привнося свою реальность и в наш сегодняшний день. Чуткий зритель наверняка заметит в меланхолическом взгляде молодой женщины боль пережитого. Маме эта фотография никогда не нравилась. По ее словам, выражение лица у нее там ужасное. «Ты не представляешь, как мне было тяжело», добавляет она. «Ужасное» обрело для меня значение только в начале XXI века, когда я стала собирать материал для документального фильма «Отвергнутые воспоминания».

Я вместе с мамой

Люди, пережившие сибирскую ссылку, лагеря и гонения, на протяжении всего советского оккупационного периода хранили горькие воспоминания глубоко в себе. А если и делились ими, то только в кругу семьи, в страхе новых гонений умалчивая о самом жутком. Поделиться горьким опытом мешало также равнодушие и непонимание окружающих. Как и повсюду в Восточной и Центральной Европе, общественная память систематически стремилась элиминировать прошлое и придать ему форму социального забвения.

И в бывших социалистических странах, и в странах, наслаждавшихся демократиями и свободами, реакция людей на перенесенные страдания отличается некоей растерянностью или даже неприятием. Особенно если дело касается определенных убеждений относительно того, что, несмотря на террор, коммунистическая идеология была хорошей. Для человека, прошедшего ГУЛАГ или пострадавшего от Холокоста, все его переживания святы, и иное отношение других к этому глубоко ранит его.

Исторически культура гуманизма предполагает, что концентрационные лагеря, принудительная работа и лагеря смерти не могут служить прогрессу, какими бы благородными целями эти действия ни мотивировались. Иначе говоря, нельзя при миллионных жертвах оправдывать систему, опирающуюся на правильную идеологию.

В детстве, мне помнится, я любила играть с чемоданом, куда частенько складывала свои игрушки и кукольную одежду. Это был тот самый фанерный сундучок, который мама держала в руках, когда летним днем 1954 года ступила на родную землю с поезда, привезшего ее из далекой – за 1500 километров! – России. В 1953 году умер Сталин, и мама, еще несовершеннолетней девочкой совершившая «враждебный акт» против советской власти, смогла по амнистии вернуться домой после шести лет лагерей в Архангельской области. Было ей тогда 24 года. Мама выжила среди террора, хотя не раз была на волосок от смерти. В 1949 году в Россию были депортированы также ее мать Хелене со своей сестрой Хельгой и ее маленькими дочерьми – Пилле и Хельве. Родной дом, который мог служить для них пристанищем, с приходом советской власти был разорен, из этих бревен в соседней деревне соорудили колхозную баню. В паспорте у матери стояла отметка «враг народа», и ей, как обладательнице такого документа, трудно было найти работу. Освободившись из лагеря, она дала подписку никому не рассказывать о том, что пришлось ей там пережить. По возвращении на родину ей следовало зарегистрироваться в отделе НКВД и запрещалось жить в приморских городах, стратегически важных для Советского Союза.