В 1943 году я сам был сильно болен, в один из дней упал под окнами кухни – была дистрофия – и не мог больше встать. Меня перевели в изолятор. Живот вздулся, еда не усваивалась. Меня начали лечить разными кисломолочными продуктами. В изоляторе я попал в руки очень приятного и интеллигентного профессора Горшкова, который лечил в Уфе и моего дедушку. Он вылечил меня. Себя я во время болезни не видел в зеркало, Однажды, когда хотел посмотреться в зеркало, его вырвали у меня из рук. Я был такой же, как люди на фотографиях немецких концлагерей. Тот детдом, в котором я рос, был миниатюрной моделью советского общества.

Однажды ночью меня разбудили и сказали, что за мной пришла моя мама. Я подумал, что это злая шутка детей, там все скучали по родителям и мечтали о них. Я натянул одеяло на голову и не хотел их слушать. Тогда сказали, что, мол, иди смотри, твоя мама стоит на лестнице. Я пошел в коридор – она стояла там. Я тихонько пошел ей навстречу. Другие удивились – почему я не бросился ей на шею. Конечно, я был счастлив, но не смог показать свои чувства…. Пошел к ней и сказал лишь «Я забыл» („Olen unustanud”). Это было единственное, что я мог сказать по-эстонски. В детдоме у меня не было ни одного ровесника из эстонцев, и если бы даже был, мне бы не разрешалось говорить с ним на эстонском языке, так как другие начали бы нас терроризировать. Почему-то я начал бегать вверх-вниз по лестнице. Это была невероятная история, что мы встретились…

Моя мама к тому времени уже успела приобрести билеты на поезд. Ночь провели в Уфе на улице Ленина у одной семьи, живущей в подвале. Подвал был полон воды, передвигаться приходилось вдоль бревен, жители успели к этому привыкнуть. Было лето, июль 1946 года, в апреле мне исполнилось 13 лет. На следующий день пошли на поезд. С мамой говорили по-русски. Мама, конечно, пыталась говорить по-эстонски, но я не понимал.

Мама смогла прорваться сквозь толпу пассажиров в тамбур вагона, я еще стоял на подножке вагона, когда тронулся поезд. Маме досталось сидячее место на второй полке, я же устроился на полу под полкой, маленький чемодан под головой. Так вот мы ехали из Уфы в Москву. В Москве были лишь столько, сколько ушло времени для перехода с одного вокзала на другой. Дорога в сторону Ленинграда была уже проще. Когда мы отправились из Ленинграда в сторону Таллинна, русские матросы в вагоне заиграли на гармошке эстонскую мелодию, что сразу создало хорошее настроение. Навечно запомнил, как утром 8 июля поезд проехал реку Нарва. Мы снова были в Эстонии.

В Таллинне стали жить на улице Лийвалайя вместе с семьей дяди по матери. В квартире бывшего хозяина дома была свободной одна комната. В течение месяца восстановился эстонский язык, и я был готов идти в эстонскую школу. Как потом выяснилось, старые большевики требовали, чтобы таким, как я, не разрешалось учиться дальше 7 классов. Оказывается, это было заслугой министра просвещения, что я все же закончил школу. Когда я подавал документы для поступления в Таллиннский технический институт, ректор Людвиг Шмидт пригласил меня к в кабинет и сообщил, что с моей учебой ничего не получится, ибо я являюсь выходцем из буржуазной элиты, а такие люди всегда презирали рабочих. Он рекомендовал мне идти в рабочую среду и доказать, что я не презираю их. Тот же ректор посоветовал мне изменить свою фамилию, тем самым отказаться от своей семьи. Через пару лет меня все-таки приняли в институт.

В пятидесятые годы мою маму опять выслали из Эстонии, ибо она не захотела стать агентом НКВД. Я жил у дядиной жены, и так как у нее не было своих детей, она очень заботилась обо мне.

О судьбе своей семьи я долгое время ничего не знал. В 1947 году НКВД передал мне письмо от отца, где он писал, что здоров и надеется нас вскоре увидеть. Маме даже возвратили как ее, так и детские вещи, отобранные у нас в Уфе, пытаясь таким образом завербовать в шпионы. Спустя годы мама получила свидетельство о том, что отец умер в 1952 году в московской Бутырской тюрьме в 46-летнем возрасте.

Президента Эстонии Константина Пятса обвинили по ст. 58–4 и 58–10 Уголовного кодекса РСФСР. В ст. 58–4 говорится о помощи международной буржуазии в целях свержения советской власти и контрреволюционном саботаже. Из ордера на арест читаем: «У К. Й. Пятса как президента Эстонии были связи с военными и дипломатическими кругами Германии, он был связан с представителями немецкой разведки в Эстонии, занимающимися шпионажем против Советского Союза. Кроме того, будучи в административном порядке высланным в Башкирию, использовал острые контрреволюционные выражения в адрес советских властей».

Президент Эстонской Республики Константин Пятс. 1938 год (вверху)

Президент Эстонской Республики Константин Пятс после оккупации страны и его ареста органами НКВД (внизу). В ходе физических и моральных пыток внешность человека менялась в течение получаса. Фотография из следственного дела К. Пятса. 1941 год

Из резолюции, составленной лейтенантами органов безопасности Башкирской АССР Забелем и Яковлевым и датированной 25 сентября 1941 года, читаем, что арестованный 26 июня 1941 года К. Й. Пятс был допрошен 23 раза. Теперь обвинение было уточнено: «Будучи президентом Эстонии, К. Й. Пятс в период действия договора о дружбе и взаимной помощи между СССР и Эстонией проводил внешнюю политику, ориентированную на Германию, экономическое сотрудничество было направленно на укрепление военной мощи последней для нападения на Советский Союз. Будучи сосланным в административном порядке в город Уфу, проводил контрреволюционную агитацию среди своих близких». Из документа, составленного 19 сентября 1942 года сержантом НКВД Башкирской АССР Иванишкой, выясняется, что арестованные Константин и Виктор Пятс были отправлены для доследования в Москву.^[80]

НКВД изучал президента Пятса и в психиатрической больнице Казанской тюрьмы, официальный диагноз: старческий психоз. Однако, как мы сегодня знаем, НКВД использовало психиатрию так же грубо, как правоведение и биологию. На основании этого можно судить, как эта система оценивала человеческую жизнь. НКВД продолжал следствие над Пятсом в 1952 году. На особом совещании НКВД 29 апреля было решено, что Константина Пятса следует изолировать от общества, и его перевели в Чистопольскую психиатрическую больницу Татарской АССР. Там же была проведена и судебно-психиатрическая экспертиза. Я не знаю, исследовал ли кто-то, какие методы использовала психиатрия, контролируемая НКВД, в любом случае, здесь не могло быть и речи о гуманности. В начале 1990-х годов я смотрела один документальный фильм, где рассказывали, как обрабатывали инакомыслящих из числа советских граждан. В 1954 году грубая игра продолжалась. НКВД сообщил, что тюремное заключение президента Эстонии не обосновано и его следует перевести в одну из психиатрических больниц Прибалтики. (Кстати, в это же время пытались завербовать в агенты НКВД только что освободившуюся из лагеря жену сына президента Хельги Пятс, но безрезультатно, и ее обратно выслали в Россию).

В декабре 1954 года президент был переведен в психоневрологическую больницу Ямеяла недалеко от Вильянди. Вскоре распространился слух, что президент находится в Эстонии, и народ повалил в больницу. Приехал на место и пытался встретиться с дедом и Матти Пятс. Однако сотрудник КГБ, охранявший дедушку, сказал, что встреча не предусмотрена. Позднее ему говорили, что это был не Константин Пятс, а один сумасшедший старик. Вероятно, интерес народа к президенту настолько устрашил КГБ и компартию, что они решили отправить Константина Пятса в расположенную недалеко от города Калинина психоневрологическую больницу.

В Бурашевской психоневрологической больнице его сначала поместили в закрытое отделение и предписали принудительное лечение, затем перевели в общее отделение и прекратили принудительное лечение. Последний лечащий врач Пятса Ксения Гусева вспоминает: «Он был добродушным, теплым, домашним человеком. Не думайте, что его держали в каких-то тяжелых условиях. Представьте себе санаторное отделение – такая вот комната, – его кровать располагалась посередине комнаты, это совсем не то, что тюрьма или карцер».