Элсбет Парек пишет, что о физическом уничтожении евреев официально не говорили, но зато ходили слухи. Люди, знающие об этом, молчали – это было слишком жутко, ужасно. Больше всего шептались о том, как в синагоге убили свезенных туда еврейских детей. Произошедшее оставило тяжелейшее впечатление. О том, как все происходило, существовало несколько версий, по одной из них, мужчина в маске сделал им укол.

Один из моих знакомых помнит, что еще мальчишкой он однажды оказался у окна в тот момент, когда солдаты в немецких мундирах с оружием повели куда-то эстонских детей. Это зрелище привело его в ужас, мать подбежала к нему и оттащила от окна. В одной газетной статье времен немецкой оккупации я прочитала небольшое объявление о том, что та или иная семья расстреляна за то, что скрывала у себя евреев. В заметке говорилось, что пусть это послужит уроком для всех остальных.

Уборные в Эстонии времен немецкой оккупации. Эстонский государственный архив. Надпись на левой двери – «Только для немцев»

Вскоре с разных концов Европы двинулись поезда в Эстонию. Немцы и здесь нуждались в рабочей силе, и сюда стали свозить евреев из других оккупированных стран, например, из Франции и Чехии. В Эстонии в спешном порядке строились новые концентрационные лагеря, а также использовались постройки, ранее занимаемые репрессивными органами Советского Союза.

* * *

Весной 2006 года в Эстонском литературном музее в Тарту прошел семинар «Биография и травма», где я показывала свой фильм «Непрошенные воспоминания» и рассказывала о процессе создания фильма. Тогда же прошла и презентация книги – сборника воспоминаний женщин о немецкой оккупации.

Хелью Йыэсаар, которой тогда было 14 лет, вспоминает об одном дне 1944 года, когда она поехала на поезде в Сауэ, под Таллинном, чтоб привезти с молокозавода обрат. «Там стоял странный грузовой состав, таких вагонов я раньше не видела, потому и остановилась поглазеть. И вдруг заметила: из окон высовывались руки, державшие жестяные кружки. Стояла жара, и это была немая мольба: «Мы хотим пить, дайте воды». Но не вид этих пустых кружек наводил ужас. Страшнее было другое: совершеннейшая тишина, ни единого звука. Эта картина врезалась мне в память и теперь не исчезает».

Семилетняя Имби Томберг вспоминает: «Один из прибывших вагонов остановился на запасном пути по соседству со школой. Оттуда вышло несколько семей в приличной штатской одежде, с пожитками в руках. Между школой и аптекой, около дороги, была широкая свободная полоса. Там они и сидели на своих узлах и чемоданах в ожидании следующей отправки. Рядом стояла пара немецких солдат. Вместе с сыном работника нашей школы, мальчиком старше меня на пару лет, мы, усевшись под школьными елочками, разглядывали их. Тут к нам подошла одна девочка нашего возраста. Охранники не помешали. Но из разговора ничего не получилось: девочка не знала эстонского языка, нашего же немецкого явно не хватало для беседы. Позднее я узнала, что это были еврейские семьи, отправленные на лесозаготовки и на деревообрабатывающую фабрику, их устроили в бараках неподалеку от фабрики. Откуда были эти семьи и какова была их дальнейшая судьба, я не знаю».

Поезда смерти, в 1940–1941 годах курсировавшие между Эстонией и Россией, теперь в течение трех лет двигались между Германией и оккупированными ею европейскими странами и Эстонией.

Моя мама, в то время 13-летняя, видела в городе Муствеэ ингерманландцев, пришедших пешком и продолжавших путь в сторону Таллинна, среди них были и эстонцы, жившие на территории Ингерманландии. В 1943 году началась отправка ингерманландских финнов (их было около 63 000) с оккупированных Германией территорий в Финляндию через Эстонию. Эта операция считается эвакуацией, так же, как в немецких документах «эвакуируются» евреи – такая трактовка создает у современного человека представление, что этих людей спасали от насилия. Я всегда представляла, что ингерманландцев привезли в Эстонию на поезде. Теперь я знаю, что, по крайней мере, часть из них пришла пешком. Для многих стариков и пожилых людей этот длинный путь стал их последней дорогой. Прибывшие в Эстонию ингерманландцы были вынуждены еще долго оставаться в сборных лагерях, прежде чем их переправили в Финляндию.

Эрика Ниванка описывает атмосферу, господствовавшую в то время в Финляндии, и пишет, как союз финнов с немцами поднял престиж Академического карельского общества, имевшего, как считает Ниванка, страшную присягу: «… как верую я в единого великого Бога, верую я в единую могучую Финляндию и ее будущее». По мнению Эрики Ниванки, сопоставление Бога и государства было чем-то очень дремучим, ведь в Эстонии, где она родилась и которую помогала строить, церковь была отделена от государства. В кругах членов Академического карельского общества стали поговаривать, что у финнов имеется сговор с немцами, что, если страны Балтии достанутся немцам, эстонцев поселят в лесах Карелии. В один из рождественских вечеров родственник мужа Эрики Ниванки пригласил их к себе в гости и ознакомил с подробностями этого плана – как будет выглядеть в будущем Финляндия. Он достал большие листы с программами и картами, на которых действительно в карельских лесах была обозначена территория, где предполагалось расселить эстонцев. На карте были отмечены и те районы, которыми стали бы управлять финны. Господин, познакомивший с планами, должен был стать руководителем директории образования.

Тогда же рассказывали, что Академическое карельское общество и его руководитель Вилхо Хеланен напрямую связаны с Германом Герингом. Однажды, когда в Студенческом доме в Хельсинки проходило собрание, доктор Хеланен по-дружески признался Эрике Ниванке, что во время немецкой оккупации он был в Эстонии и привез оттуда ингерманландцев.

После заключения мирного договора с Финляндией в сентябре 1944 года Советский Союз потребовал их возвращения. Примерно из 55 000 ингерманландцев, отправленных назад на родину, никому не разрешили поселиться на своих бывших землях. Их увезли в основном в Центральную Россию, часть из них попала в трудовые лагеря, а некоторые оказались на территориях, охраняемых органами советской госбезопасности. Оттуда они еще раз попытались вернуться на родину, часть сразу, еще до отправки в Финляндию, осела в Эстонии. После войны сталинский режим объявил их народом, не достойным доверия.

Айги-Рахи Тамм пишет, что согласно постановлению Совета министров СССР от 1947 года, город Ленинград и Ленинградская область были объявлены территориями, на которых запрещалось селиться лицам финской национальности, что привело многих ингерманландцев на территорию Эстонии и Латвии, откуда в 1947–1950 гг. их сослали обратно. Депортация ингерманландских финнов отличалась от других крупных военных операций – в основном им отводилось 24 часа или чуть больше для отправки во внутренние районы России. В паспортах депортируемых ставили штамп «статья 58», которая по Уголовному кодексу РСФСР обозначала «предатель родины». Право вернуться в Эстонию они получили только после 1956 года.^[104]

Таков был почерк немецкой оккупации в Эстонии, и таковы были последствия пакта Молотова-Риббентропа. Мы не можем знать, что было бы в конечном результате, так как Генеральный план Ост (Generalplan Ost) остался в Прибалтике невыполненным. Может быть, жили бы сейчас эстонцы в лесах Карелии?

Количество арестованных в годы немецкой оккупации известно лишь частично. По данным исследования, увидевшего свет в 2002 году, в 1941–1944 годах умерло или было убито 7800 граждан Эстонской Республики. Кроме национальной принадлежности, их обвиняли в основном в том, что они работали в советских оккупационных органах. Но часть людей стала также жертвой клеветы и несправедливости. Из-за границы немцы «эвакуировали» в Эстонию около 10 000 евреев, тысячи из которых были убиты.