07 Нюрнбергский военный суд приговорил Мартина Зандбергера в 1948 году к смерти, позднее этот приговор был заменен на пожизненное заключение. Благодаря связям своего отца, в 1958 году Зандбергер освободился из тюрьмы. Еще недавно он наслаждался на своей Штутгартской вилле и не чувствовал, вероятно, никаких угрызений совести.[105]
XIV
Эта нерассказанная история, это отчаяние передавалось мне от взгляда мамы, когда она с застывшим лицом смотрела в окно, медленно допивая кофе и, как обычно в таких случаях, ничего не замечая вокруг себя. Прошлое, то время, когда она была еще в подростковом возрасте, означало для нее нахождение рядом со смертью, и она всеми силами старалась избавиться от него. Местом, где ей хотелось бы укрыться, был цветущий сад детства, музыка и книги и, наконец, этот фильм, встреча с которым поможет ей освободиться от жутких картин прошлого. Во время работы над фильмом мои мама и тетя познакомились с Хейно Ноором, который помог во многом объяснить те ужасные времена. После встречи с ним моя тетя Вайке сказала: «Впервые в нашей жизни появился человек, который с полуслова понимал пережитое нами, так как сам испытал то же самое».
Айно (слева) и Вайке в 2005 году во время работы над фильмом «Отвергнутые воспоминания»
Страх и истерию, вызванные советскими репрессиями, мы в Эстонии еще не успели проанализировать. Я не знаю, что означает неуверенность в завтрашнем дне. В рассматриваемой нами драме именно неуверенность – провокационный фактор. Это была борьба за выживание. Грубая система испытывала, насколько хватает человеческого терпения. Советская система демонстрировала, кто в Эстонии хозяин. После войны опять начались аресты, для крестьянских хозяйств были установлены непомерные налоги. К 1949 году было признано должниками и заключено в тюрьму 3000 хуторян, большинство женщин, ибо мужчины погибли на войне или оказывали последнее отчаянное сопротивление. Тружеников превратили в уголовников – должники обвинялись по ст. 62 Уголовного кодекса РСФСР.
Мужчины, несогласные с устанавливаемыми порядками и скрывавшиеся в лесах, годами жили в неглубоких землянках, сходя с ума при виде того, как их матерей, невест, сестер и дочерей работники НКВД водят на допрос. Чистки, аресты и убийства были для НКВД и истребительных батальонов самым верным средством охоты на людей, к которым они испытывали недоверие. Пойманных лесных братьев убивали тут же, без суда и следствия, их тела для устрашения подвешивали на столбах перед волостными правлениями или просто оставляли валяться на земле. Моя мама вместе с пятью подругами ходила смотреть на одного расстрелянного парня. Она спокойно подошла к нему, хотя и знала, что это запрещено и что это может закончиться ее арестом. Сама еще подросток, кипя протестом, она склонилась над убитым, срезала у него прядь волос и обвязала ее черной лентой. Возле кладбища они прочитали на столбе листовку: это так просто не останется и на помощь эстонцам придут западные страны, прибудет белый корабль.
БАНДИТСКАЯ СЕМЬЯ
Мою маму арестовали ранним утром августовского дня 1948 года. А за день до этого бойцы истребительного батальона увели ее сестру Вайке и унесли мамин паспорт. Девочки еще спали, когда солдаты окружили и ворвались в дом.
В первом ряду (слева направо) Вайке, мать Хелене, Лидия и Айно, на заднем плане Лайне и Хельди
Самое страшное заключалось в том, что война, постоянные разорительные грабежи истребительных батальонов и высокий земельный налог настолько обескровили их хозяйство, что у мамы к моменту ареста не оставалось никакой одежды, кроме красной ситцевой юбки и белой блузки. Когда ее повели на допрос, она даже почувствовала некоторое облегчение, полагая, что ничего с ней не сделают, а наоборот, освободят – ведь никаких грехов за ней не водилось. Она не считала грехом то, что они не выдали местонахождение «лесных братьев». Но она не осознавала, что именно это и было преступлением, что правонарушением является поддержка тех эстонских мужчин, которые стали врагами советского порядка – «бандитами». В сопровождении солдат маму отвели в подвал Тартуского КГБ. В каждом городе и каждой волости имелось такое помещение для допросов и пыток.
Прежде чем дойти до истории мамы, я успела проинтервьюировать ее собратьев по несчастью с целью представить картину того, что происходило в подвалах и тюрьмах КГБ. Из рассказа Хильи Рюйтли я узнала, что у арестованных прежде всего отбирали документы. Затем фотографировали и заставляли раздеться. С одежды сдирали все петли, молнии, пуговицы и резинки. По логике советских следователей, враг народа не отказывается от борьбы даже после ареста и для сокрытия преступления он может совершить самоубийство. Потому отбиралось все, с помощью чего можно покончить жизнь самоубийством.
Линда Кринка, которая в фильме должна была выступить свидетельницей советского террора, к сожалению, скончалась до начала киносъемок. Но она успела мне кое-что поведать. По ее мнению, особенно унизительным был обыск тела. Однако она рассказала не все подробности этой процедуры. Об этом я читала в воспоминаниях эстонской русской женщины Тамары Павловны Милютиной в книге «Люди моей жизни» – после ареста ее отправили в Россию, и она 12 месяцев провела в Александровском централе. Женщин по пять человек выводили на неотапливаемую лестничную площадку, заставляли сложить одежду на пол и поднять руки. Чекисты, обыскивавшие их, ощупывали волосы, заглядывали в уши и под язык, совали руки в промежность, заставляя приседать. Тамара Павловна пишет, что после такой процедуры женщин охватывала истерика. По словам Хильи Рюйтли, то же происходило в тюрьме на Батарейной в Таллинне – центральной тюрьме НКВД в Эстонии, откуда начинался путь в российские лагеря ГУЛАГа. После этого женщин брили, делали это мужчины-уголовники. Хилья говорила, что женщины помогали друг другу превозмогать этот ужас: «В их глазах мы были «фашистами», и это делало нас сильными. Мы уяснили для себя, что какой-то русский грабитель – это и не человек вовсе, да и не мужик он, а потому не стоит так трагически воспринимать все это, и позже мы даже не замечали их, делая все для того, чтоб стать духовно сильнее их». Линда Кринка, пережив тот ужас, получила глубокую душевную травму. И другая женщина, пожелавшая остаться анонимной, не смогла забыть эти процедуры, так как после них она никогда уже не была «настоящей женщиной», она никогда уже не смогла полюбить мужчину, видя в каждом из них следователя НКВД или грубого насильника из подвала пыток. Наслаждение, получаемое от любви, осталось для нее недосягаемым, ибо оно было отмечено опытом грубости и смерти. Испытанное насилие сделало для нее невозможной любовь к мужчине. Она пыталась забыть пережитое, однако это не помогло.
Мамину сестру-близняшку Вайке сразу после ареста и обыска заперли в шкаф. В каждом подвале пыток имелись в стенах такие ниши, куда изолировали арестованных. В каморке размером метр на метр человек чувствует себя как в пасти хищника. Моя тетя говорит, что, когда стоишь там в течение суток без воды и воздуха, в твое сознание врезается мысль, что тебя могут убить. Позднее, когда ее повели на допрос, свежий воздух подействовал на нее так, что ее стало трясти, в глазах все двоилось. Хилья Рюйтли описывает, какие галлюцинации такое состояние вызывает: она вдруг почувствовала, что верхняя половина тела отделяется, перемещаясь к другой стене, а нижняя часть остается на месте. И что у следователя НКВД волосы поднимаются дыбом. Вайке рассказывает, как вдруг во время допроса в соседней комнате начали бить женщину, и она ужасно кричала. Затем следователь помахал перед ее лицом пистолетом, угрожая расстрелять, если она не скажет, где «лесные братья» хранят боевое оружие. После обыска ее отвели в сырой подвал, где с потолка капало и где ей пришлось стоять на узкой перекладине. Одежда без пуговиц и петель не держалась на теле. Стоять следовало ровно, ибо, оступившись, она могла упасть в глубокий колодец, где ее ждала верная смерть.