После перемены мы немного вспомнили геометрию, в основном на уровне простейших построений и повторили некоторые свойства треугольников.

Мы прозанимались около двух часов, поначалу Эдуардо скучал, но затем втянулся и решал задачи с неким азартом. В завершение урока, в качестве небольшого «шоу», я изобразил карандашом на бумаге гиперболический параболоид и пообещал когда-нибудь рассказать, откуда он взялся, и показать его формулу.

— На седло для лошадей похоже, — заметил Эдуардо.

— Вы правы, эта поверхность по-простому и называется седлом.

— Но выглядит впечатляюще. Попробую вырезать такое из дерева, — сообщил Эдуардо.

— Рад, что математика побуждает вас к творчеству, — ответил я.

— До завтра?

— Надеюсь, что так. Если наш величайший певец не вынесет мне до вечера последние мозги.

— Да ну его! Хоть бы, наконец, уехал в своё Неаполитанское королевство! — возмутился Эдуардо. — До чего надоел!

— Что поделать, с такими способностями редко у кого не уносит крышу от самомнения.

— Пойду, пожалуй, — Эдуардо уже открыл дверь и собрался уходить. — Не хочу встретиться с этим чудищем…

— Это я чудище?! — послышался высокий капризный голос. На пороге стоял «грозный Юпитер» собственной персоной и высокомерно косился на Эдуардо.

— Нет, он имел в виду Сатурна под кроватью, который у нас, как вы вчера сказали, прячется, — неудачно пошутил я.

— Какого ещё Сатурна? — не понял Эдуардо.

— Обыкновенного, который бродит по домам и убивает милых мальчиков, — усмехнулся Гаэтано. — Наподобие вас, синьор.

— Ах, так! Получай! — Эдуардо набросился с кулаками на вредного Гаэтано.

— Парни, алё! Хватит уже! — я с трудом разнял обоих и отвёл Эдуардо в его комнату. Всё, думаю, теперь его не заставить будет заниматься.

— Извините, синьор Кассини, что так получилось.

Однако синьор Кассини оказался вполне отходчивым.

— Вы здесь не при чём. Это Доменико виноват, что притащил этого негодяя к нам в дом. Вообще-то я здесь хозяин, не понимаю, почему Доменико без меня распоряжается?

— Потому что вы заперлись в комнате и не подавали признаков жизни, — поспешил напомнить я.

— Да, точно. Сегодня же вечером я спущусь ужинать в столовую. Но перед этим вышвырну этого Майорано из дома.

— Этого не придётся делать. Он сегодня за завтраком сообщил, что согласен переехать в гостиницу с клопами, только чтоб не слышать, как я распеваюсь.

— Замечательно! Только… синьор Фосфоринелли, — обратился ко мне Эдуардо. — Не говорите, что я проиграл Доменико спор.

— Я скажу, что вы добровольно приняли решение заниматься математикой, что весьма похвально.

— Спасибо, синьор, — ответил Эдуардо и принялся вырезать что-то из дерева. Возможно, что всё-таки гиперболический параболоид.

— Вам, синьор, должно быть стыдно, — вернувшись, обратился я к Гаэтано, оставшегося в комнате.

— Ничуть не стыдно. Что этот тип забыл в твоей комнате?

— Здравствуйте, пожалуйста, синьор Гаэтано, — я покрутил пальцем у виска. — Не его ли это дом? Не его комната? Эдуардо — хозяин этого дома, любезно предоставивший нам обоим вот это помещение, чтобы не пришлось нам ночевать на улице. Поэтому комментарии, вроде того, что вы ему сказали, крайне неуместны.

— Ах, вот как. И чем же вы здесь, прошу прощения за нескромный вопрос, занимались?

— Как ни странно, арифметикой и планиметрией.

— Ну да, конечно. А сопранист Марио Дури из нашего корпуса любил заниматься алхимией в кабинете у одного маэстро, которого все боялись и считали колдуном. Не знаю, что они там получали, но только их однажды ночью во время эксперимента застукал надзиратель и с позором прогнал из Консерватории. Потом их, вроде бы, посадили.

— Что ж, бывает. Когда я учился в университете, всю группу хемоинформатиков отчислили и посадили, вместе с преподавателем, после того, как выяснилось, что они в аудитории курили гашиш. Нормальный учебный процесс.

Мы не заметили, как разговорились. Гаэтано при всей своей заносчивости оказался вполне адекватным, хотя и немного нервным. Так, он рассказал о своих занятиях с маэстро Порпора, и какой это гениальный педагог.

— Вот бы Доменико у него позаниматься, — сокрушённо сообщил Гаэтано. — Такой голос пропадает. Жаль, маэстро сейчас в Дрездене и неизвестно когда вернётся. Я мог бы сам с ним позаниматься, но я всё-таки певец, а не учитель, и пока опыт преподавания у меня совсем небольшой.

— Думаю, Доменико сам должен решить, нужно ли ему это.

— Да здесь и решать нечего! У нас в Консерватории многих не спрашивали, хотят ли они быть певцами, однако сейчас поют. Посредственно, правда сказать, но поют.

— Я попробую его убедить. Что-нибудь придумаю.

К сожалению или к счастью, убеждать его не пришлось, поскольку благодаря кое-кому этот вопрос вскоре решили за нас, причём весьма неожиданным образом.

Комментарий к Глава 9. Магнитный голос, красно-чёрные деревья и уроки арифметики Ассоциативный массив — абстрактный тип данных, позволяющий хранить пары вида «ключ, значение» и поддерживающий операции добавления пары, поиска и удаления пары по ключу.

Под «волшебными» таблетками подразумеваются блокаторы эстрогена, которые эндокринолог прописывает после орхиэктомии. Принимаются пожизненно.

Глава 10. Крыса в комнате и крыса в хоре

Несмотря на все свои заявления и угрозы, юный «виртуоз» не пожелал ехать в гостиницу с клопами, а остался на вторую ночь, предпочтя общество старого зануды-программиста, который, по его словам, не поёт, а завывает, как ветер зимой, и из всех возможных эмоций вызывает лишь ужас и жалость. Что ж, синьор, вы ещё не слышали голос Алессандро во всей его красе.

Поэтому на следующее утро, после того, как Доменико провёл утренний урок и ушёл к себе в комнату одеваться к мессе (а это занимало обычно около полутора часов), я сам сел за клавесин и решил изобразить что-нибудь ужасающее. Мне сразу вспомнился любимый герой детства — некий граф фон Знак*, кукольный вампир с крючковатым носом, аристократ с манерами жлоба, который, насколько я помню, постоянно пел цифры (видимо, это именно он повлиял на мои музыкально-программистские склонности). Что ж, вспомним детство, подумал я и начал распеваться:

— Один, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь… Один, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь… — зловеще и вкрадчиво, насколько можно противным голосом пропел я двухоктавную гамму в гармоническом миноре*, начиная с «фа» малой октавы и заканчивая «фа» второй. В моём исполнении это звучало ещё более жутко, ведь я пел почти на полторы октавы выше кукольного героя.

Хорошо, что этого безобразия не слышали Эдуардо и синьора Кассини: вчера вечером они уехали в пригород, дабы навестить бабушку Исабель Тересу, мать Катарины Кассини. Донна Исабель была чистокровной испанкой, много лет назад сбежавшей от родственников в Италию вместе с мужем-итальянцем. Тот вскоре скончался, оставив жену с двумя дочерьми-близнецами — Катариной и Анной-Джульеттой. Сейчас донна Исабель жила одна в небольшом доме на самом краю Вечного города и уже редко выезжала куда-либо.

Таким образом, сегодня мы остались в доме втроём: Доменико, я и гость из Неаполя.

«Где этот злой гений? Как бы выкурить его из дома?» — думал я, а сам не прекращал завывать гамму. Наверху что-то зашуршало, я обрадовался, что синьор Майорано, наконец-то, соизволил выйти.

Шорох продолжался, но ни комментариев, ни стука каблуков по деревянному полу второго этажа слышно не было. Затем шуршащий звук исчез в районе комнаты Доменико. Наверное, полиэтиленовый пакет, подумал я и продолжил играть гармоническую гамму, только пел я уже следующее:

— Ноль, один, один, два, три, пять, восемь, тринадцать, двадцать один…

Мою вокальную последовательность Фиббоначчи внезапно прервал пронзительный крик из комнаты Доменико. Я пулей выскочил из-за инструмента и бросился наверх по лестнице спасать «виртуоза». На предпоследней ступеньке я споткнулся и приложился носом к стоявшему у лестницы сундуку. Несмотря на боль, я мгновенно поднялся и ворвался в комнату, которая в кои-то веки оказалась не заперта.

— Служба спасения прибыла! — крикнул я из дверей. Взору моему предстало следующее: синьор Кассини, весь побледневший от страха, стоял на табуретке, вооружившись метлой.