Профессор, скорее всего, имел в виду, что у студента пусто в голове, но я подумал совсем другое и воспринял это как личное оскорбление.

— Синьор Фосфоринелли, что с вами? — внезапно появившийся в дверях Эдуардо вырвал меня из недр моей замусоренной памяти. Парень держал в руках небольшое деревянное изделие, внешне напоминающее седло. В сердце закололо: он и вправду настолько проникся математикой, что сдержал своё слово и выстрогал эту нецентральную поверхность второго порядка из дерева. А я, негодяй, не выполнил своего обещания.

— Синьор напился и напоил твоего брата. А теперь бредит наяву. Стыд вам и позор, Алессандро!

— Ну вы даёте! — похоже, эти слова привели подростка в восторг. — А потом пели кабацкие песни?

— Эдуардо, что ты себе позволяешь! — в отчаянии прикрикнула на него мать.

Бедная синьора Кассини! Как же ей не повезло с родственниками и соседями.

— Нет. Потом обсуждали устойчивость колонн и играли в шахматы, — честно ответил я.

— Потрясающе! Когда я вырасту, я тоже пойду с вами! — с воодушевлением воскликнул Эдуардо.

— Никуда ты не пойдёшь, — строго ответила донна Катарина. — Иди в комнату, делать уроки. Мне с синьором нужно серьёзно поговорить.

— Уже иду, — ответил Эдуардо, но, дойдя до лестницы, обернулся и спросил: — Синьор Фосфоринелли, мы будем сегодня заниматься комбинаторикой, как вы обещали?

— Боюсь, что нет, мой мальчик, синьор Фосфоринелли уезжает, — ответила за меня донна Катарина.

— Синьор, но почему? — удивился Эдуардо. — Вам не понравилось в Риме? Слишком шумно и пыльно?

— Нет, что вы. Дело не в этом. Синьор не оправдал ничьих ожиданий и должен уйти с позором, — ответил я. — Надеюсь, вы теперь сможете найти общий язык с братьями Альджебри. Они разбираются в математике лучше меня.

— Не хочу с ними! — воскликнул младший Кассини. — Карло вечно занят, а Стефано ужасно объясняет, у него каша в голове!

— Эдуардо, что я тебе сказала? — донна Катарина бросила строгий взгляд на сына.

— Да, мама, — уныло промямлил Эдуардо и отправился к себе наверх, оставив меня наедине с пылающей от гнева донной Катариной.

— Простите, синьора, но я могу всё объяснить… — начал было я, хотя уже заранее знал, что подобное начало разговора подобно неудачному паттерну проектирования.

— Думаю, вы уже достаточно натворили, чтобы сметь оправдываться. Вы ещё хуже, чем Алессандро Прести, да упокоит Господь его грешную душу! Вы напоили моего мальчика и, воспользовавшись этим, сделали своё грязное дело…

— Прошу меня извинить, синьора, но вы неправы. Я не настолько испорчен, чтобы позволить себе что-то подобное. Да я и не могу: даже в силу физиологических особенностей сопраниста.

— Лицемер. Кому вы это рассказываете? Женщине, всю жизнь прожившей в Риме и хорошо знающей изнутри это грешное общество?

— Синьора, я не из Рима! И у меня на Родине подобные отношения не приняты. Я, конечно, имею некоторое представление о методах, так скажем, нахождения «локального максимума», но чтобы самому докатиться до такого? Нет, уважаемая, здесь вы неправы.

— В любом случае, вы уже встали на скользкий путь. С тех пор, как вы появились в этом доме, мой бедный Доменико потерял покой. Не спит, не ест. По ночам сочиняет грустную музыку, топя в ней мучительное, нереализуемое чувство…

— Простите, что? — переспросил я. Ты смеёшься над моими чувствами, или всё и вправду настолько серьёзно?

— В прошлое воскресенье, вечером, мой мальчик пришёл ко мне в комнату весь в слезах. «Не могу, мама, душа болит. Почему я люблю этого негодяя Фосфоринелли?» Знали бы вы, каким острым кинжалом отозвались во мне эти слова! Но вы не замечаете никого, кроме себя.

— Но ведь он мне об этом не говорил! — попытался возразить я.

Несмотря на то, что я сам испытывал к маэстро Кассини весьма нежные чувства, так не похожие на братскую любовь, но это были всего лишь мои личные проблемы, которые никого не касаются. Сейчас же я узнаю, что мои чувства взаимны, и я должен был сразу это заметить. Но, пардон, в самом деле, я же не экстрасенс!

— А вы сами не видите? Или у вас вместо сердца антикитерский механизм?!

— Синьора, я инженер, но не телепат. Тем более, в на его месте любой парень давно бы уже признался… Даже «виртуоз».

— Доменико — не любой парень, — со вздохом, как-то двусмысленно заметила синьора Кассини.

— Да, синьора, я это знаю. Он сам сказал, что любит юношей, но не таких, как я, — угрюмо ответил я.

— Боюсь, вы не понимаете. И никогда не поймёте.

— Конечно не понимаю. Я ведь почти не знаю Доменико. На любые вопросы о себе он либо отвечает «не твоё дело», либо вовсе игнорирует.

— Потому что у него есть на это причины, — с каким-то странным выражением лица ответила донна Катарина. — Но не вам о них знать.

— Отлично. Я не настаиваю. Но чем я могу помочь, синьора?

— Вы прекрасно нам всем поможете, если сейчас же соберёте вещи и немедленно покинете наш дом. Если для вас хоть что-то свято, то вы не посмеете здесь остаться.

— Да, синьора. Разумеется. Благодарю за радушие и гостеприимство. Простите и не поминайте лихом, — ответил я и поднялся в свою гостевую комнату, собирать вещи.

По правде сказать, кроме моего костюма, вещей у меня не было. Поэтому, переодевшись, я спустился на первый этаж и собрался было уходить.

— Мама, что происходит? — услышал я голос Доменико. Он стоял на лестнице в зелёном бархатистом халате, сжимая в руке лист бумаги с нотами. — Что всё это значит?

— Синьор Фосфоринелли уезжает. Не беспокойся, мой маленький, он больше тебя не потревожит.

— Алессандро, что за спектакль?! — раздражённо крикнул Доменико. — Совсем совесть потерял?

— Наоборот. Донна Катарина невероятно расстроена моим поведением. Будет лучше, если меня здесь не будет.

Доменико поспешно спустился на первый этаж и подошёл к нам, встав между мной и синьорой Кассини.

— Алессандро никуда не поедет! Или я сейчас же уйду к иезуитам!

— Так будет лучше для тебя, — сочувственно ответила донна Катарина. — Это вынужденная мера, считай, горькое лекарство.

При этих словах Доменико покраснел от гнева (или, возможно, просто перенервничал).

— Синьора Катарина Кассини, простите меня, но сколько можно? Сколько ещё таблеток, элексиров, опиумов и прочей дряни должен выпить несчастный я, только для того, чтобы удовлетворить чьи-то пустые амбиции?!

— Успокойся, Доменико. Этот человек оскорбил тебя, он недостоин находиться в нашем доме.

— Почему оскорбил? Кто это сказал? — Доменико не на шутку разозлился.

— Алессандро напоил тебя и хотел этим воспользоваться, — ответила синьора.

— Ну напоил! Но ничего не хотел! Наоборот, воспрепятствовал… — вырвалось у меня.

— Да, мама, — со страдальческим видом ответил Доменико. — Это я виноват. Я… приставал к Алессандро, но он мне не позволил…

— Что? Бедный мой ребёнок, ты совсем запутался! — вздохнула синьора Кассини, вытирая слёзы.

— Послушайте, Доменико здесь не при чём, — я попытался утешить милостивую синьору, но у меня как всегда не получилось. — Парня тоже можно понять.

— Если ты выгонишь Алессандро, то и я уйду, — холодным тоном сказал Доменико. — В город Сан-Пьетро, пешком.

— Чувствую, вы оба хороши. Ладно, так и быть, оставайтесь, синьор Фосфоринелли. Но сладкого на обед никто из вас не получит. Завтра же отправитесь к падре Лоренцо, дабы получить poenitentia*.

Синьора Кассини ушла на рынок за фруктами, а мы остались в гостиной. Я был озадачен поведением Доменико. Почему он меня защищает после всего, что я себе позволил? Или ничего не помнит?

— Почему ты не дал мне уйти? Разве не ты первый, кто не желает меня видеть? — удивлённо спросил я.

— Ты дурак, Алессандро, — закатил глаза Доменико. — Чтобы сейчас же снял эти лохмотья и явился ко мне в комнату. Будем распеваться.

Признаюсь, я был несколько ошарашен столь резкой сменой настроения Доменико. Похоже, ради музыки он готов закрыть глаза на всё. Но в голове почему-то пронеслось: «Боюсь, заниматься со мной музыкой больше не потребуется. Что-то мне подсказывает, что мои дни в хоре Капеллы сочтены. Только вот по которой причине?»

Переодевшись в свой «старинный» костюм, я поднялся наверх, в комнату Доменико. Он сидел на кровати и играл что-то на «портативном аудио-устройстве» спинеттино.