— Как там Джулио? Что решили на его счёт?

— Не будем кастрировать. У него очень плохо сворачивается кровь. Цирюльник сказал, шансы, что выживет, близки к нулю. Решили отдать его в Болонский университет.

— Тогда и вопрос, я полагаю, закрыт.

До рассвета оставалось примерно часа два. Вдали показался мужской силуэт в плаще со шляпой и тусклый огонёк. Высокий рост выдавал в незнакомце «виртуоза», но мало ли кто из наших бродит по городу ночью?

— Что-то рановато он сегодня, — усмехнулся Карло, который узнал брата по походке. — Либо делает успехи, либо выгнали.

Фигура в плаще приблизилась к нам, сквозь блёклый свет фонаря мы смогли разглядеть хмурое и бледное лицо Стефано.

— Привет, Карло, Алессандро, — равнодушно поприветствовал он брата и бывшего коллегу.

— Что с тобой? Опять не получилось? — с участием спросил Карло.

— «Опять», — передразнил брата Стефано. — Я больше туда не пойду. С меня хватит.

— С тобой плохо обращались? — наивно предположил я.

— Плохо — не то слово! — Стефано уже начал по-настоящему злиться и, казалось, его вот-вот сорвёт. — Я не желаю ничего общего иметь с женщиной, которая вообразила себя королевой в постели и считает, что может себе позволить относиться к партнёру, как к грязной тряпке!

— Я тебя предупреждал, — вздохнул Карло. — Не связывайся с женщинами.

— Это не женщина, это суккуб! — не унимался Стефано. — Я никогда не забуду эти зловещие сдвинутые брови и ледяные губы!

— Что она с тобой сделала? — поинтересовался я, а сам подумал, вот почему парню было так плохо несколько дней назад после «приключений».

— Она позволила себе всё, а мне ничего, — ответил Стефано. — А ещё она сделала вот это, — с этими словами сопранист расстегнул камзол и продемонстрировал нам след от удара плёткой на груди.

Да уж, подумал я. Совсем нехорошая дама досталась бедному сопранисту.

— Скажи, Алессандро, все женщины такие? Они все столь жестоки и думают только о себе, как нам говорят святые отцы Церкви? — голос Стефано дрожал, он чуть ли не плакал. — Я не верю, наша мать была не такой! Она была… очень ласковой и чуткой, всегда относилась с пониманием как к своим, так и к чужим детям.

— Ты сам ответил на свой вопрос, о великий математик, — ответил я, положив руку ему на плечо. — Твоя мать была хорошим человеком. Твоя мать была женщиной. Следовательно, не все женщины злюки.

— Ещё она была очень красивой, — со вздохом заметил Карло. — Мне её очень не хватает…

Слова Карло растрогали меня до глубины души, и я едва сдерживал скупую и пресную слезу сопраниста. Кажется, я понял, в чём причина столь сильной и болезненной привязанности Карло к брату. Ведь по словам маэстро Альджебри, близнецы были копией покойной синьоры Агостины Альджебри.

— Но что, если она была единственным исключением? Что, если таких больше не бывает?

Ещё как бывает, подумал я, имея в виду своего печального ангела — Доменику. Но вслух я не мог сказать ничего.

— Не думаю, что все хорошие женщины исчезли как вид, — философски заметил я. Хотя и должен был признать: многие годы угнетения и дискриминации, особенно в таких масштабах, как в Риме того времени, вполне могли испортить характер прекрасных дам в худшую сторону. — Может, ты просто не там их ищешь.

— Может, тебе просто нужен парень, — ляпнул Карло, который, хоть и изредка, но любил подкалывать старшего, с разницей в несколько секунд, брата.

— Нет уж, благодарю покорно. Пройденный этап, — мрачно усмехнулся Стефано. — Ребят, вы поймите. Мне двадцать пять, и я разочарован в отношениях. С каждым — всё одно и то же. Тупая механика. Я же хочу большего, понимаете? Хочу любви, возвышенного чувства, которое поглощает обоих и сливает в одно целое.

— Что-то ты мне не нравишься последнее время, Стефано, — заметил Карло. — Вроде бы математик, а рассуждаешь в духе сонетов Петрарки.

— Знаешь, что отличает учёного от ремесленника? — задал риторический вопрос Стефано. — Вдохновение. Без него ты лишь шестерёнка в бессмысленном механизме нашей Вселенной.

— Товарищи, я всё понимаю, — наконец внёс свою лепту я, который уже порядком замёрз и ничего так не желал, как побыстрее вернуться в свою комнату и забраться под одеяло. — Но скоро рассвет, а я так и не сказал вам то, зачем пришёл.

— Прости, Алессандро. Так в честь чего собрание?

— Алессандро хочет поведать нам важную информацию.

— Полагаю, если информация действительно важная, то обсуждать её следует не на улице, — заметил Стефано. — Мало ли, кто будет проходить мимо и подслушает.

— Тогда идём в сарай, — предложил Карло.

Мы вошли в маленькое помещение, заваленное досками, инструментами: не только строительными, но и вышедшими из строя музыкальными, а также нотами и старым текстильным барахлом. Сарай в целом не отличался от того, что был у нас на съёмной даче, за исключением лишь вышеперечисленных предметов. Посередине стоял квадратный дубовый стол, на котором я заметил раскиданные костяшки домино, как оказалось, новомодная в то время игра, пришедшая только в восемнадцатом веке с Востока. Понятное дело, мы сели за стол, но не для игры, а для совещания.

— Полагаю разумным провести совещание в письменной форме, — предложил Карло, зажигая свечой из фонаря стоящие на столе свечи. — Ведь нас могут подслушать. Мы запишем всё на бумаге, а затем предадим её пламени свечей.

— Договорились, — ответил я и вытащил из кармана свой «вечный» карандаш. Карло положил на стол листок бумаги, на котором мы должны были записывать то, что хотим сказать, и который будем передавать по кругу.

Первым начал я, и вот, что я написал:

«Слушайте. Несколько часов назад я был в Капелле. Не удивляйтесь и не спрашивайте, зачем и каким образом. Считайте, что для данной математической модели эти знания избыточны. Так вот, я стал непосредственным свидетелем заговора».

«Кого?.. Против кого?» — одновременно написали близнецы.

«Нашего капелльского клубка змей, состоящего из, как минимум, четырёх человек».

«Кто они? Ты их видел?»

«Да, и могу назвать по именам. Это наш заслуженный крысёныш Ратти, пономарь… как его там, Сесто, пришлый Комар из театра. Ну, а главарь у них — Флавио Фраголини».

«Насчёт первых двух я догадывался. Но вот чтобы Флавио! Племянник самого покровителя нашего „поющего лиса“? — Стефано был несказанно удивлён. — Но ведь это образцово-показательный мальчик с идеальной репутацией».

«Хорошая репутация ещё не признак хорошего человека», — вспомнил я какую-то старую цитату.

«И Комар этот… Мне он сразу не понравился, но я не знал, почему», — добавил Карло.

«Они плетут интриги против солистов, — продолжал я. — На этот раз — против Кассини».

«Что им сделал Кассини? Это же ангел во плоти!» — возмутился Стефано, чуть не перейдя на устную речь, спасибо, Карло его остановил.

«Вот именно этим он их и не устраивает. Флавио и Ратти сами хотят быть солистами. Сначала он поспособствовал тому, чтобы избавились от меня, и, будьте уверены, он всё сделает для того, чтобы избавиться от Доменико. Помните тот случай с тухлой рыбой?»

«Как не помнить! До сих пор всех тошнит! А Доменико ещё и нехорошо стало».

«Так вот, я узнал, что это была диверсия против Доменико. Флавио спланировал, Сесто исполнил».

«Но какая выгода пономарю и, тем более, новому солисту? Ведь и до него дело дойдёт».

«Комар и Сесто, как мне кажется, пешки в их игре, и сами об этом не подозревают».

«Ты уже сказал о заговоре самому Доменико?» — поинтересовался Стефано.

«Нет ещё, я скажу ему утром. Не хочу будить, он и так плохо спит, — ответил я. — Сейчас же нам надо придумать, как нейтрализовать интриганов».

«Что будем делать, синьоры? — с участием вопросил Карло. — Твоя версия, Стефано?»

«Придём в Капеллу и начистим всем четверым чайники!» — со множеством восклицательных знаков написал Стефано: похоже, сейчас в нём говорили эмоции, полностью лишив способности думать.

«Не пойдёт, — хладнокровно заметил Карло. — У нас нет доказательств».

«Именно. Тем более, с Флавио лучше не связываться, иначе всех троих выгонят, и маэстро будет недоволен».

«Ну выгонят, так выгонят. Пойдём в театр петь», — ответил Стефано.