Вскоре рассуждения вслух наскучили аббату, и он достал из кармана брошюрку и увлечённо начал читать, бормоча что-то на латыни, но я не смог разобрать, что именно. Решив, что падре Чамбеллини читает молитву, я не посмел его беспокоить. Однако, бросив взгляд на книжку и обнаружив там какие-то странные иллюстрации, я понял, что это вовсе не молитвенник, а какая-то эзотерическая ерунда наподобие «Есть ли жизнь на Марсе?». Ладно, думаю, пусть лучше читает, хоть меня не трогает, но нет. Чамбеллини начал комментировать прочитанное, повторяя каждую свою мысль раз по десять.

Поэтому глотком свежего воздуха для меня стала остановка в каком-то посёлке между Римом и Неаполем, где я не побрезговал пройтись со шляпой в руке и душераздирающей арией Альцесты «Deh! Mio tesoro, per te morirò!», чем снискал себе славу местной звезды и заработал аж на «три корки хлеба» и горсть абрикосов, которые съел за деревом, дабы не смущать достопочтенного Чамбеллини.

К вечеру мы въехали в Рим. Проезжая мимо развалин Колизея и полуразрушенных колонн Римского Форума, выглядевших зловеще под лучами заходящего солнца, Чамбеллини выглянул из окна и был не в силах сдержать восхищение.

— Знаете, синьор Фонфариелло, — восторженно воскликнул падре Густаво. — Пожалуй, я останусь жить в Риме. Это благословенный город. Сам Папа выбрал его в качестве такового.

«Только не это», — мысленно простонал я. Если Чамбеллини и дальше будет выпивать и нести жуткую ересь, пожалуй, синьора Катарина зажарит меня на Пасху вместо гуся, за то что притащил из Неаполя этот «объект из второго поколения мусора».

К ночи мы, наконец, подъехали к дому Кассини. Первым выскочив из кареты, я кинулся звонить в дверь. И какова же была моя радость, когда дверь отворилась, и на пороге возникла моя Доменика, в длинной шёлковой рубашке, завёрнутая в зелёный шерстяной плед. О, она была так прекрасна, что я моментально забыл обо всём пережитом ужасе.

— Алессандро! — со слезами радости Доменика бросилась обнимать меня.

А я, как сумасшедший, всё целовал её чувственные губы и нежные щёки, с замиранием сердца представляя, что таится под белоснежным покровом её одеяния.

— Я знала, что ты вернёшься, — нежно шептала она, глядя прямо мне в глаза, отчего я просто таял. — Несмотря ни на какие слова донны Катарины.

— Какие слова? — не понял я.

— Мама утверждала, что ты сбежишь, говорила, что все мужчины продажные, особенно кастраты. О, как я ругалась на этот жуткий произвол! Отправить бедного мальчика одного, в другой город, без денег!

— Ну я уже не мальчик, я взрослый мужчина, — поспешил уверить её сопранист, выглядевший лет максимум на пятнадцать. — Я прекрасно добрался до Неаполя: одна милостивая синьора согласилась взять меня в попутчики, с условием, чтобы я развлекал её маленького монстра-протеже.

— Маркиза Канторини? — сразу же угадала Доменика. — Это наиболее известная меценатка во всём Риме. Довольно скандальная и амбициозная личность. Однако, она уже многих «виртуозов» вырастила. Большинство из них поют в театре и весьма популярны.

— Да, она самая, Канторини. Кстати, маркиза пригласила нас с тобой к ней в гости, заинтересовавшись твоим творчеством и моим голосом, которые я продемонстрировал по дороге в Неаполь.

— Посмотрим, — рассеянно ответила Доменика.

Свет, отбрасываемый свечами в доме, сделал шёлковую ткань на её рубашке прозрачной, и я смог увидеть её стройные и изящные лодыжки и колени, не скрытые шерстяным пледом.

В какой-то момент мне вспомнился один эпизод из видений прошлой ночи, и я, устыдившись своих скрытых желаний, отвёл взгляд.

— А как ты добрался до Рима? Кто тебя привёз?

— Собственно, я приехал с вашим родственником, аббатом Чамбеллини. Он в карете, ожидает, когда его пригласят в дом.

При этих словах на лице Доменики появился такой устрашающий гнев, коего я ещё ни разу не видел. Словно она не Доменика, а по меньшей мере — Немезида*.

— Зачем ты его притащил сюда? — прошептала она в негодовании. — Кто просил?

— Вообще-то это он меня привёз. Я и не думал никому пакостить. Старик сам вызвался. Говорит, что останется здесь.

— О, нет, этого не хватало! Ты ещё не знаешь, что это за тип. Намучаемся с ним.

— Знаю, — вздохнул я. — Вчера утром как раз откачивали. Я подумал, надо спасать человека, мало ли сам к старости до такого докачусь.

«Если доживу до старости», — внезапно подумалось мне. Опять в сознании всплыл тот проклятый дом и последнее видение.

— Что с тобой? — с участием спросила Доменика.

— Ничего. Устал страшно, — ответил я, и это было правдой.

— Ах, как это трогательно, когда мальчики целуются и обнимаются! Просто Аполлон с Гиацинтом! — послышался медовый тенор из кареты. (Слэшер хренов, — прим. авт.) Старый извращенец, подумал я, совсем чокнулся в своём доме-помойке.

Аббат тем временем вылез из кареты с посильной помощью старикашки-лакея и, опираясь на трость, так как его сильно укачало в дороге, поплёлся к дому.

— Что, синьор великий евнух, — с сарказмом шепнул я на ухо Доменике. — Объясняй теперь дядюшке о своих «ненормальных» предпочтениях.

— Дурак! — обиженно, но не по-злому, ответила мне синьорина Кассини. Затем она обратилась к Чамбеллини. — О, падре Густаво! Мы так рады вас видеть!

— Малыш Доменико, а я-то как рад. А ты всё так же прекрасен как пятнадцать лет назад, — сделал комплимент дядюшка. — Такой ангельской красоты недостоин никто из живущих на земле.

— Вы предлагаете мне завеситься вуалью? — очаровательно пошутила Доменика.

— Нет, я не об этом. Я о том, что такая красота должна принадлежать только музыке и церкви.

«Ошибаетесь, она уже принадлежит мне», — с улыбкой подумал я, но не стал ничего говорить.

Тем временем Беппо, вытащив из кареты все вещи хозяина, тоже направился к дому. Похоже, что Доменика больше обрадовалась старому лакею, чем троюродному дяде.

— Дедушка Беппо! — воскликнула Доменика и бросилась обнимать старого лакея. Я только всеми силами надеялся на то, что старик ничего не почувствует во время объятий. — Алессандро, помоги пожалуйста, донести вещи дядюшки в комнату. Падре Густаво, если вас это устроит, то вы будете жить в комнате моего отца, покойного Алессандро Кассини.

— Я готов жить хоть в погребе, — воодушевлённо воскликнул аббат, но мне было не смешно: ведь именно в погребах в то время хранили вино. — А где же дорогая сестра Катарина? Почему не выходит встречать своего недостойного родственника?

Вот я тоже об этом подумал. Что-то не слышно гневных речей в адрес ненавистного будущего зятя-сопраниста.

— Мама уехала в Венецию, навестить Элизабетту, — ответила Доменика. — Вернётся на следующей неделе.

— Так ведь ты сам хотел навестить сестру, — удивился я.

— Хотел. Но мама посчитала нужным мне остаться, дабы не пропустить ни одной мессы Великого поста, — объяснила Доменика, но я подозревал, что причина здесь иная: донна Катарина побоялась отпускать приёмную дочь куда-либо, опасаясь, что та поедет в Неаполь, искать меня.

— Что ж, подождём возвращения Катарины, — вздохнул аббат. — А маленький озорник Эдуардо? Он тоже уехал?

— Нет, Эдуардо у себя в комнате, — невозмутимо ответила Доменика.

— Мальчик так занят, что не желает поздороваться с дядей?

— О да, Эдуардо чрезвычайно занят, — её слова прозвучали с какой-то странной усмешкой. — Но что же мы все стоим в дверях, пойдёмте, падре Густаво, я покажу вам вашу комнату. А тебя, Алессандро, после того как поможешь дядюшке донести вещи, я попрошу взять немного дров из сарая и принести наверх в дальнюю комнату.

— Зачем? — в очередной раз удивился я.

— Будешь выполнять мои поручения, пока мама в отъезде, — хитро улыбнулась Доменика.

Притащив связку дров, я, опять же по просьбе синьорины Кассини, набрал в колодце несколько вёдер воды и слил их в поставленный на огонь котёл. Вот что ей пришло в голову посреди ночи? Бельё стирать собралась что ли?

Пока я переливал уже горячую воду из котла в ушат, в дверях появилась Доменика с какими-то склянками и полотенцем в руках.

— Хочешь принять ванну? — предположил я, непроизвольно краснея, поскольку представил возлюбленную без одежды и поймав себя на мысли, что страстно мечтаю поцеловать её — где можно и где нельзя. Но синьорина Кассини лишь улыбнулась: