На деле же до меня наконец дошло, что все эти предположения были на пустом месте, это были домыслы законченного параноика. Нет, Санёк. Так нельзя. Ты проигрался до минус сто-пятисотого уровня и не осознаёшь, что завяз в болоте. И если тот же Адам, первый человек, был повержен в трясину греха благодаря женщине, то в моём случае всё с точностью до наоборот. И я благодарил Бога за то, что наконец нашёлся человек, который усиленно и самоотверженно вытаскивает меня из этого болота. Моя Доменика. Моё воскресение и возрождение.

Все эти мысли не покидали мой ум на протяжении почти всего богослужения, когда я слышал прекрасные, недосягаемые голоса с верхнего яруса. Но внезапно муки раскаяния были словно сняты обезболивающими таблетками. Я услышал голос, по которому так истосковался за все эти дни.

Lauda Jerusalem Dominum, lauda Deum tuum Sion…*

Тёплое, мягкое контральто, словно луч солнца, который прошёл сквозь ледяное пронзительное пение-плач «виртуозов», смягчая сердечную боль и даруя надежду на утешение. Так могла петь только женщина, способная к состраданию и сопереживанию, стремящаяся хоть немного облегчить боль от незаживающей раны. Да, несмотря на то, что «виртуозом» из нас двоих был я, она понимала «виртуозов» гораздо лучше, прожив с ними почти двадцать пять лет и проникнувшись этой болью и отчаянием.

После богослужения я остался у входа в амфитеатр, ожидая, когда бывшие коллеги спустятся с третьего яруса. Как же я соскучился по вам, ребята!

Вскоре моё ожидание стало невыносимым в прямом смысле. К середине дня северный ветер усилился, стремясь унести меня куда-нибудь подальше, в Неаполь, а песок слепил глаза. Поэтому неудивительно, что я так и прошляпил почти всех своих коллег, у которых, видимо, тоже распознаватель изображений временно отключился.

— Идём скорее отсюда, Алессандро! — услышал я резкий высокий голос, по которому узнал Стефано Альджебри. Как я позже выяснил, сопранист сумел разглядеть меня благодаря тому, что надел отцовское пенсне, и стекло препятствовало попаданию песка в глаза.

— Зачем ты надел очки? — первое, что спросил я, когда мы вдвоём покинули это песчаное царство.

— Никколо сказал, что я выгляжу несерьёзно. От этого и все проблемы в отношениях с девушками. Они думают, что я юный дурак и не воспринимают как математика в десятом колене.

— Глупости сказал Никколо. Надо не очками брать, а взглядом. Ты на них смотришь снизу вверх, будучи на полметра выше. А надо наоборот.

— Не понял. Что значит «снизу вверх»?

— Неуверенно. Я знаю, о чём говорю, ибо сам зачастую сдаю позиции.

— Как можно быть уверенным в успехе, если ты… — Стефано не договорил, но я его понял.

— Как сказал один мой знакомый инженер: «Если нет инструмента, нужного тебе в работе, значит нужно его создать». Ты, должно быть, не знаешь, что такое «виртуализация». Так я тебе объясню. Это создание представления чего-либо вместо физической реализации. То есть, ты просто додумываешь себе нужные качества, убеждаешь себя, что они реальны, и, исходя из этого, действуешь.

— Что-то слишком сложно, — после небольшой паузы ответил Стефано. — Мой разум до сих пор не остыл после той задачи о струне. Я, кстати, её решил, но отец сказал, что неправильно.

— Покажешь результат? — вырвалось у меня, так как я безумно хотел посмотреть на альтернативное решение, полученное независимо от Эйлера и Даламбера.

— Нет. Нельзя, — покачал головой Стефано. — Задача считается нерешённой, результаты никому не показываются по правилам математического общества.

— Думаешь, у меня хватит ума украсть твоё решение? — обиделся я.

— Не думаю. Но правила есть правила, — гнул свою линию сопранист. — Алессандро, могу я задать тебе один вопрос?

— Да, конечно. По математике? — уточнил я.

— Нет. Хотя отношения тоже подчиняются математическим законам, недоступным пониманию человека.

— Так что ты хотел узнать?

— Из-за чего вы поссорились с Доменико? — вдруг спросил любопытный во всех отношениях сопранист-математик.

Вот так вопрос, подумал я. Оказывается, слухи о нашем якобы разрыве вышли за пределы дома Кассини и проникли в Капеллу.

— Кто тебе об этом сказал? — настороженно поинтересовался я.

— Так Доменико сам сказал, — как всегда простодушно ответил Стефано. — Пришёл на прошлой неделе на хор и давай вздыхать о потерянном счастье, сравнивая себя с Орфеем, потерявшим Эвридику.

Да уж, Орфей, усмехнулся я. Интересно, какова её версия, которую мне нужно было узнать, чтобы потом не было несовместимости «двух веток при слиянии».

— Извини, Стефано, но это личное, — всё-таки ответил я. — И не все поймут.

— Почему же? Разве я не друг тебе? Разве не делился сокровенным с тобой? — на этот раз обиделся уже Стефано.

— Прости, не хотел тебя обидеть. Но я не люблю обсуждать конфликты.

— Но, может быть, я смогу вам помочь? — искренне предложил свою помощь «семейного психолога» Стефано.

Бедняга, опять тебя водят за нос два закоренелых афериста, не мог же я ему сказать, что от этой ссоры зависит моя жизнь и безопасность!

— Ты здесь не поможешь. Всё гораздо серьёзнее, — картинно вздохнул я.

— Тебе не кажется, Алессандро, что ты поступаешь жестоко по отношению к нему? Ведь он искренне любит тебя: партию Филомелы за неделю переписал с учётом твоих наиболее «сильных» нот и переходов между ними.

Да уж, за Филомелу отдельное «спасибо», вновь усмехнулся я. Редкостная фурия получилась, благодаря мне и Маяковскому, на эмоциях из стихотворений которого я и построил её образ, не соответствующий задуманному.

Ну, а что поделать бедной девушке, к которой воспылал нечестивой страстью муж её же родной сестры? Как тут не быть стервой, когда такое отношение? Естественно, девушка боролась за свои интересы до последнего. В моей выдуманной версии Филомела втайне посвятила себя Минерве и общалась с ней в оливковой роще. А тут приходит какой-то нечёсаный хмырь и заявляет на неё свои права. Сестра тоже с большим приветом. Убила собственного сына и зажарила на обед мужу-варвару. После этого олимпийцы схватились за голову и превратили всю семейку в птиц: Прокну в соловья, Терео — в удода, а Филомелу — в ласточку.

Вспоминая очередную репетицию, где получил подзатыльник от Консолоне, с которым мы больше двух недель репетировали дуэт фракийского царя и афинской принцессы:

— Фосфоринелли, вы переигрываете! Так петь нельзя! Филомела девушка и должна быть мягкой и податливой. А у вас она агрессивна, словно царица амазонок!

— Конечно агрессивна, — огрызнулся я в ответ оперному Primo. — У неё мигрень, критические дни и пэ-эм-эс, — применил я к месту и не к месту знания, почерпнутые у сестёр в юности. — И ещё она ноготь сломала о струну лиры!

Консолоне не стал разбираться в незнакомых терминах, применив «метод грубой силы» и влепив мне затрещину. На том дуэт и закончился.

— Что тебе сказал Доменико? — наконец, спросил я. — Он ведь любит преувеличивать, но я хочу знать его точку зрения.

— Ничего особенного. Сказал, что ты отверг его признания в любви и ушёл. Скажи, какая муха тебя укусила?

— Такая, что всему есть предел, — обобщённо ответил я.

— Не скажи, — хитро усмехнулся Стефано. — Если знаменатель в дробной функции равен нулю, а числитель стремится к бесконечности, то предела не существует.

— Думаешь, это наш случай? — усмехнулся я. — Пойми, я ведь люблю своего маэстро. И я не понимаю, чего он хочет от меня. Ты ведь сам говорил, что я не смогу доставить ему удовольствие. Да я и не знаю, каким образом!

— Я готов тебе рассказать. На тот момент я не хотел травмировать твою чувствительную девственную психику такими вещами.

Опять я обманываю тебя, Стефано. Ведь я прекрасно знал, каким образом могу доставить удовольствие женщине. Другой вопрос, готова ли она к подобным ласкам от недостойного «виртуоза».

— Не знаю и знать не хочу, Стефано. С меня довольно. «Виртуозы» умирают в одиночестве, ты это знаешь.

— Нет, я не согласен! — воскликнул сопранист. — Сам не останусь один и тебе не позволю.

— Однако мне пора на репетицию, — вспомнил я. — Пойду репетировать с великим синьором Консолоне.