Сильвио молча освободился от всей одежды и облачился в светло-зелёное платье Прокны. К этому времени я уже понял, почему «виртуозы» не надевают ничего под сценические платья. Наступила весна, и за окном жарило, как в духовке. О помещении я молчу, ибо обилие горящих свечей способствовало повышению температуры, а окна не открывались из-за боязни, что кто-либо из певцов простудится. Пот тёк ручьями, грим, естественно, смазывался. Артисты вооружались веерами, а я обмахивался картонкой от декораций, вызывая всеобщий смех. В конце одной репетиции мне всё-таки стало дурно, и я, как зомби, подался в сторону окна, распластавшись на подоконнике со стоном: «Мне плохо!»

Тот же Сильвио несколько дней назад на генеральной репетиции в костюмах заметил, что я позволил себе остаться при «мужском» элементе гардероба и решил подколоть:

— А Филомела твоя — куртизанка, — язвительно сказал певец.

— Нет. Просто «буч», — не менее язвительно ответил я.

— Что значит «буч»? — не понял Сильвио.

— Это… воинственная женщина с острова Лесбос, — как мог объяснил я.

Теперь же эту «невыносимую островитянку» ожидал выход на сцену одного из величайших театров того времени.

Долорозо вызывающе посмотрел на меня. Намёка я не понял, поэтому только его слова: «Помоги завязать корсет» послужили мне сигналом к действию. Я справился с задачей на «четыре с плюсом», грубовато завязав морскими узлами шнуровку, и всё-таки решил сказать:

— Тогда ладно, раз всё нормально. Сильвио, всё-таки я безумно рад, что имею счастье петь с тобой в одной опере. Ты прекрасный певец, — попытался я как-то приободрить Меркати, который, как мне показалось, окончательно впал в депрессию.

— Певец не имеет никакой ценности, — вдруг произнёс он.

— Почему это? — удивился я.

— Очень просто. Если вдруг не станет ни одного сапожника, то людям будет не в чем ходить. А если не станет ни одного певца, даже сколь угодно великого, от этого ничего не изменится.

Да уж. Странная философия, подумал я. Как раз именно сейчас мне и не хватало этой порции уныния, особенно после того, как я решил исправляться. Искушение? Испытание? Что? Неважно. Главное — не поддаваться, иначе будет совсем плохо.

— Изменится. Кто иначе будет приносить людям радость?

— Бутылка кьянти, — столь же равнодушно ответил Сильвио. — Вино точно также возбуждает людей, как и пение «виртуозов».

— Не согласен. Вином злоупотреблять — вредно.

— Пением таких как мы — не менее, Алессандро. Мы бесполезны. В чём польза «виртуозов»? Лучше бы в консерваториях Неаполя воспитывали ремесленников! Кому нужна эта «виртуозная» дрянь?!

От последних слов повеяло «базаровщиной», лягушками и химикатами. Надо же, повезло нарваться на настоящего нигилиста в первой половине восемнадцатого века! Казалось странным, что столь пессимистично настроенный человек умудрился стать хорошим другом моей Доменике. Но потом я вспомнил её же слова о миссии, заключающейся в утешении страждущих. Таковым, судя по всему, и был этот Долорозо.

— Ремесленником может стать каждый, а вот оперным певцом — только тот, у кого есть для этого талант. Чтобы стать тем же сапожником, достаточно выучиться два-три года, и уже неплохо зарабатывать. В то время как для того, чтобы стать певцом-«виртуозом», нужно проучиться лет десять, желательно по десять часов в день.

— А смысл, Алессандро? Учиться десять лет, чтобы стать ничтожеством, которое ни на что не способно? Зачем музыка? Зачем театр?

Тут я понял, что дальнейшая дискуссия невозможна, и решил как-то перевести тему.

— Хорошо. Я понимаю, что мы ничтожны. Но ты, конкретно, что-то делаешь для того, чтобы быть полезным обществу? Я вот, например, разбираюсь в математике и могу помочь начинающим инженерам. А ты?

— Башмаки починяю, — угрюмым сопрано ответил синьор Долорозо.

Через час все артисты были в сборе. Кроме Диаманте, который явился позже всех, потому что накануне предпринял попытку напиться, но его вовремя остановили и заставили проспаться перед премьерой. Его товарищ Консолоне был страшно зол, ругал на чём свет стоит нерадивого коллегу, срываясь на младших артистах, хореографе и пару раз даже нахамив композитору Альджебри.

— Маэстро, скажите пожалуйста, будет ли присутствовать в зале синьор Кассини? — обеспокоенно спросил я, не желавший показываться на глаза возлюбленной в таком виде.

— Конечно, Алессандро. Всё-таки эта опера и его творение тоже.

Вот теперь я точно пропал, в отчаянии подумал я. Конечно, Доменика уже несколько раз приходила на репетицию, чтобы убедиться в качестве исполнения своим учеником написанной ею же музыки, но вот на генеральную репетицию — с оркестром, декорациями и, что самое главное — в сценических костюмах, явиться не смогла из-за каких-то проблем в Капелле. Поэтому обладательницу титула «Мисс Фурия 1726» она ещё не видела.

Битый час я уговаривал и убеждал себя в неизбежности выхода на сцену. Нет, боязни публики у меня никогда не было, да и партию я знал уверенно, даже пластический номер последние несколько дней выходил довольно сносно. Но вот выйти на сцену в женском платье и накрашенным, как старая макака, зная, что из зала на тебя будет смотреть твоя женщина?! О, лучше б я сдох! Я не испытывал такого стыда даже в тот день, когда я позволил себе раздеться в её присутствии, ведь это в какой-то степени естественно, да и я не был уверен, что Доменика не является парнем-«виртуозом». Сейчас же весь этот цирк меня страшно угнетал и унижал в её глазах. Что ж, маэстро, я покажу тебе такую Филомелу, после которой единственной твоей любимой поэтессой станет Сапфо.

До спектакля оставались считанные секунды. Наконец оркестр грянул первые аккорды увертюры. Находясь вместе с остальными в кулисах (занавеса в те времена в театрах не было), я с замиранием сердца ожидал своей участи. Сердце бешено колотилось, руки вспотели, отчего белые атласные перчатки стали мокрыми. Хотелось просто всё бросить и сбежать куда глаза глядят. Но я не мог подставить любимую. Ради тебя, о Доменика, я взойду на этот эшафот славы и позора. И я должен быть сильным.

Взглянув на надменного Консолоне в гротескном костюме с доспехами и шлеме с перьями, уже сейчас сильно напоминавшего птицу; затем на безразличного и угрюмого Долорозо в зелёном платье и диадеме, которому было глубоко плевать на всё происходящее; на совсем юных дебютантов, похожих на фарфоровых кукол, но совсем не по-детски смотрящих на мир, я наконец успокоился, объяснив себе, что всё это всего лишь спектакль, который мы сыграем и забудем, как страшный сон.

И вот оркестр отыграл увертюру, а на сцену медленно и с пафосом прошествовал синьор Диаманте в роли Юпитера, за которым несли золотой шлейф пятеро мальчиков-амуров. Из зала послышался свист и крики. Я с опаской высунул нос из кулисы и увидел, что у некоторых зрителей в руках плакаты с лозунгами вроде «Долой Диаманте!» или «Консолоне — старый дурак!». Некоторые выкрикивали эти лозунги и получали по шапке от сидящих рядом инакомыслящих зрителей.

Честно говоря, пел Диаманте неважно, тем более с учётом того, что вчера всё-таки выпил. В итоге разряженный в золотое Юпитер вынужден был сократить десятиминутную арию в два раза, поскольку из зала крикнули: «Закругляйся!», а затем в него прилетело надкусанное яблоко. Вот вам и настоящие любители айфонов! Сразу вспомнился инцидент с одного футбольного матча, когда какой-то злобный болельщик бросил банан в игрока африканского происхождения. Обиженный «виртуоз» прошествовал в кулису, где сразу же сцепился с первым попавшимся под руку — хореографом Сальтарелли.

После сдавшего позиции Юпитера был выход Прокны в блистательном исполнении синьора Долорозо. Певец в зелёном платье с глубоким декольте и с диадемой, украшающей роскошные чёрные волосы до плеч, весьма гармонично смотрелся в женской роли, по-видимому, привык за все эти годы «работать даму» (far la donna). Афинская принцесса в его исполнении казалась мягкой, чувствительной и женственной. По виду и не скажешь, что столь милая героиня впоследствии убила своего сына, а исполнитель полчаса назад выдал депрессивную тираду о бессмысленности искусства.