ДЕНЬ 27

ОБЩЕСТВЕННЫЕ РАБОТЫ.

На «Подростковый разговор» я захватила с собой подушку.

Идя туда, я чувствовала себя немного глупо, когда из моего рюкзака выглядывало изображение маленьких детей, словно оберег, но у меня была идея, и я хотела осуществить ее.

– Что это? – спросил Даррелл, подходя сзади по коридору и вытаскивая подушку из моего рюкзака. Он рассмотрел ее. – Оууу, мило. Твои братья?

Я покачала головой.

– Я единственный ребенок.

– Ооо! Испоорчееннаяя, – пропел он и засунул подушку обратно в сумку, будто ему было наплевать.

– Да ладно тебе, как будто нельзя сказать, что она испорчена, глядя на нее, – сказала Кензи, задевая меня на ходу своим большим животом. Я закатила глаза, но не отреагировала.

Мак уже был за своим компьютером. Вместо того чтобы сесть рядом с ним, я направилась прямо в конец класса – там стол стоял близко к кабинету искусств. Я это заблаговременно проверила, поэтому точно знала, что мне нужно, и где его найти. Я приступила к работе, беспорядочно разбросав кучу разных предметов на столе: мелки, подставку для карандашей, игрушечного медведя, моток резинок, фонарик и мой мобильный телефон. Прямо по центру я поместила подушку поверх всего этого, затем отступила и сфотографировала.

– Зацени-ка! – сказала я, протягивая камеру, проходя мимо компьютера Мака. Я постучала по его спине, он обернулся и посмотрел на экран камеры. Его губы двигались, когда он читал надпись на подушке. – Для моей брошюры. Что думаешь?

Он кивнул.

– Мило.

Время пролетело, пока я работала над редактированием фотографии, доводя ее до идеала. Я сделала еще три снимка, переставляя предметы туда-сюда, чтобы получилось в самый раз. Но это казалось примитивным. Чего-то не хватало.

Миссис Моузли встала, закинула свою сумочку на плечо и сказала:

– Хорошо, народ, еще два часа и вы отделаетесь от моей мерзкой рожи.

После чего Даррелл сказал:

– О, Моз, Вы совсем не мерзкая. Вы напоминаете мне мою маму.

Я даже не заметила, что столько времени прошло.

Мы покинули помещение, и я заглянула в папин офис, но нашла там только записку на двери, в которой говорилось, что он на поздней встрече, и меня заберет мама. Вытащив свой мобильник, чтобы позвонить ей, я заметила, что Мак направляется по тротуару, его джинсовая куртка натянута на голову. Я написала маме, что доберусь пешком и толкнула дверь вслед за ним.

– Я пойду с тобой, – сказала я, подбегая к Маку.

– Куда?

Я пожала плечами.

– Куда бы ты ни пошел. В скейт-парк?

Он согласился.

– Конечно, хорошо.

Когда мы добрались до скейт-парка, оба подбежали к ближайшей рампе и сели наверху, как будто мы это делали вместе миллион раз. Я сняла рюкзак и оставила его позади. Мак снял ботинки и отставил их в сторону. Я сделала то же самое, хотя мои носки были тонкими, а пальцы ног уже замерзли от прогулки.

– Видишь рельс вон там? – сказал Мак, указывая на почти проржавевший рельс, переброшенный между двумя низкими рампами. – Я видел, как однажды один ребенок сломал на нём руку. Его кость была сломана пополам, и рука просто качалась. – Он встал, подошел к склону рампы, затем соскользнул вниз.

– Отвратительно! – Я последовала за ним.

– Да, это так. Папе пришлось отвезти его в больницу. Но мальчик вернулся сюда на следующей неделе, катаясь на коньках с рукой в гипсе.

Мы пробежались по самой низкой рампе и съехали по другой стороне, затем направились к самой высокой рампе и покатались там. Добравшись до вершины, мы остановились, чтобы отдышаться.

– А в другой раз я увидел, как ребенок выбил передние зубы, пытаясь проехаться на велосипеде по этой рампе.

Он съехал вниз, но я осталась на месте. Пальцы на ногах онемели, а на руках покраснели от холода. После отстранения из команды я чувствовала себя не в форме.

– А как насчет тебя? – Окликнула я. – Ты когда-нибудь получал здесь травму?

Как будто по команде он оступился и рухнул на бетон, выполняя неуклюжее сальто.

– Еще нет, – ответил он, потирая затылок. – Но продолжай говорить, и, возможно, я это сделаю.

Я съехала вниз на заднице, как маленький ребенок, оказавшись в шаге от него.

– Прости. Ты в порядке?

Он прищурился и улыбнулся.

– Я падал и хуже, причем много раз. Просто никого не было рядом, чтобы увидеть это. С тех пор, как мой папа... – он заколебался, отворачиваясь, – Перестал приводить меня сюда. Прошло много времени.

Было определённо что-то странное в том, как выглядел Мак, рассказывая о своем отце, но что-то подсказывало мне отпустить это. Зная Мака, если я начну задавать кучу вопросов, он замкнется в себе. Поэтому я просто откинулась на рампу, скрестив руки под головой, наблюдая за облаками, которые медленно двигались. Я слышала, как Мак снова поднялся на рампу и съехал вниз. И снова. А потом еще раз, а затем наступила пауза. Я оглянулась, и увидела, как он обувается.

– Уже уходишь? – спросила я. Знаю, я вряд ли была самым увлекательным собеседником в мире, но обычно это не имело значения с Маком. Я еще не была готова уйти. Мне здесь нравилось.

– Я у тебя в долгу.

Я села. Он бросил мне рюкзак, а потом туфли, первую, затем вторую. Было приятно обуться. Мои пальцы ног окоченели.

– Что ты мне должен?

Он спрыгнул с края рампы, приземлился на ноги и сделал несколько шагов вперед.

– Ручей.

Я схватила свой рюкзак, и мы направились в лес, отдаляясь от скейт-парка. Под нашими ботинками хрустели сухие палочки и листья, застелившие землю. Несмотря на то, что все деревья стояли голые, здесь было на удивление уютно. И хотя я могла слышать звук автомобилей где-то рядом и могла видеть дома сквозь ветви со скудными листьями, я чувствовала себя отрезанной от цивилизации.

Мы протопали через болото, а возможно, это была тропинка, и добрались до небольшого ручейка, он почти высох, за исключением нескольких луж.

– Это оно?

– Ага.

– Но здесь нет воды, – сказала я. – Возможно, я ошибаюсь, но в ручьях должна быть вода.

Мак просто продолжал идти боком, пока не добрался до русла, а затем нырнул в бетонную трубу.

– Давай сюда. – Его голос эхом отозвался от стен.

После некоторого колебания я последовала за ним и заглянула в темный туннель. Я могла ходить там, слегка наклонившись, но не была уверена, что хочу. Такие места кишат клопами и грызунами.

– Мак! – позвала я, и он выбрался обратно к входу.

– Пойдем, трусишка, – сказал он. – Это просто дренажная труба. Это не канализация или что-то еще. И тут сухо. – Я всё равно не двигалась с места. – Ладно, как хочешь, – сказал он, поворачиваясь и пробираясь внутрь. – Так или иначе, ты бы хотела это увидеть.

Я глубоко вздохнула, наблюдая за его отдаляющейся спиной в куртке, пока он не исчез из поля зрения. Если бы мои родители знали, что я проводила свое время после «Подросткового разговора» с парнем вроде Мака – парнем, которого я встретила на общественных работах, и которого едва знала, к тому же, в водосточной канаве, где меня могут изнасиловать и убить, они бы слетели с катушек. И кто бы мог обвинить их?

Но я всё равно последовала за ним.

Внутри дренажной трубы было не так уж страшно. Сыровато, и под ногами лежали промокшие листья, и звук капель эхом отдавался от бетонных стен вокруг меня. Зато не было крыс или паучьих гнезд с отложенными яйцами или типа того, и я могла видеть издали выходное отверстие.

Мак ждал меня внутри. Он наклонился и поднял что-то, а затем протянул мне эту штуку: фонарик.

Было темно, как ночью, и я щелкнула фонариком, к тому же, я всё еще не знала, что мы тут делаем.

Мак поднял руку и указал прямо.

– Итак, всё это проходит под Кипарисовой улицей, – сказал он. – С другой стороны труба выходит к тому ручью. Как маленький туннель. После ливней вся вода с улицы стекает сюда, но дождя не было месяц, так что сейчас довольно сухо. Идем.

Я последовала за ним вперед, подсвечивая себе путь, чтобы не наступить на что-то мерзкое или опасное. Мы пробирались сквозь листья, звуки наших шагов отбивались от стен вокруг нас. То и дело сверху доносился гул проезжающих машин по улице.

Наконец, я увидела прямоугольник, сверху сквозь него пробивался свет, это была канализационная решетка. Туннель расширился. Мак остановился между стоками.