— Поезжай, голубчик, — разрешил Хвостков.

На станцию Таловая я приехал в первом часу ночи.

До Михинки оставалось двенадцать километров, добираться либо автобусом, либо попутной машиной. А поскольку ни того, ни другого не было, я остался на вокзале коротать остаток ночи. Ко мне подсел пожилой мужчина с протезом ноги. Попросил закурить. Разговорились. Узнав, что я еду в Михинку, инвалид оживился:

— Значит, попутчик. В гости или по делам? — поинтересовался он.

Откровенничать с незнакомым человеком я не стал, ответил уклончиво:

— К родственникам.

Но мужчина не отставал:

— Это к кому же? Что-то я никогда тебя у нас не видел.

Пришлось назвать фамилию Оли:

— К Селезневым.

— К Сан Санычу? — еще больше обрадовался мужчина. — Как же, наш бригадир, милейший человек. А дочка у него какая! Красавица. Недавно на практику к нам в школу приехала. Институт заканчивает.

— На свадьбу, случаем, не попаду? — поинтересовался я, чувствуя, как заныло сердце.

— Может, и попадешь, — многозначительно подмигнул попутчик. — Есть у нее кавалер, тоже студент. Ох и пара! Вместе практикуются. Днем и ночью не расстаются.

«Так вот почему она не хотела, чтобы я приехал», — подумал я, и кровь застучала в висках, обожгло лицо и сердце. Мужчина рассказывал еще что-то об Ольге и ее кавалере, но я не слушал, курил и обдумывал, как поступить дальше, что делать. И придумал: пусть остается со своим коллегой, я без нее не пропаду.

Поезд в обратную сторону шел в девять утра. Мужчина устроился спать на лавке, а я вышел на улицу. Ревность, обида, уязвленное самолюбие не давали покоя, и я то ходил по перрону, то сидел в скверике, с нетерпением ожидая, когда наступит утро. Та июньская ночь показалась мне самой длинной и самой мучительной…

— «Сто семнадцатый», вам запуск, — прервал мои воспоминания голос руководителя полетов.

— Понял, — ответил летчик.

— «Альбатрос», как самочувствие? — это уже ко мне.

— Как перед свадьбой, — пошутил я, стараясь унять тревогу.

— Не забывайте про ветерок. Он все еще сердится, порывы до семи метров.

— Не забуду.

Посмотрел вверх. По небу неслись редкие раскосмаченные облака. Они чем-то напоминали поземку.

Я поднял руку, чтобы помахать провожавшим инженерам и механикам, и увидел, что она дрожит. Раньше такого не бывало. Дрожь растекалась и по телу, как при лихорадке, — нервы окончательно расшатались. Зря не отказался от эксперимента. А теперь поздно…

Руководитель полетов что-то говорил летчику, видно, давал напутствие, но я не улавливал смысла.

Самолет взревел и порулил на старт.

— «Альбатрос», почему молчите? — дошел до меня сердитый и обеспокоенный голос Скоросветова.

— «Альбатрос» слушает, — поспешил ответить я.

— Как приборы?

— Работают как часы.

— Кислород?

— Все в порядке.

— Разрешите взлет? — запросил летчик.

— «Сто семнадцатый», взлет разрешен.

И вот мы в небе. Самолет-лаборатория лез вверх, и в голове у меня шумело еще больше, то ли от гула двигателя, то ли от резкого набора высоты, то ли из-за того, что не выспался. Я посмотрел на приборы — все шло хорошо. И быстрее бы все кончилось.

Наконец-то вспыхнуло табло «Приготовиться». Я машинально отыскал скобы стреляющего механизма, сконцентрировался. И когда загорелось табло «Пошел», рванул их.

Дальше все улавливалось обрывчато и неясно, как во сне: я ощущал падение и страх — такие сны снились в детстве, и я просыпался в холодном поту, — теперь же я никак не мог проснуться.

Сильный рывок вывел меня из оцепенения. Увидел над головой знакомый белый купол, наполненный воздухом, красивый, чуть покачивающийся. Жив! От радости закричал во всю силу своих легких: «Жив!» Я даже не заметил, когда отделилось кресло. И черт с ним!

Земля неторопливо плыла навстречу. Я увидел, как по полю мчится «газик». Спешит к месту приземления. Наверное, сам Скоросветов. И на душе отчего-то стало неприятно. Тогда я еще не знал, отчего.

Я забыл о ветре и вспомнил о нем лишь тогда, когда меня сильно ударило о землю.

Пока подтягивал стропы, чтобы погасить купол, и вставал, подъехал «газик» и из него выскочил Скоросветов. Лицо его сияло. Он схватил меня за плечи, стиснул, помог снять гермошлем.

— Ну, молодчина, Андрей, — говорил он ласково. — Вот порадовал! Укротил непокорную, доказал… — Но кому и что доказал, распространяться не стал. — К ордену представлю, и премиальные — по высшей ставке. Кати в Сочи, Ялту или еще куда: отдыхай, веселись…

Он не спросил, как вело себя кресло, и я понял почему — очень велико было у него желание доказать Веденину, что прав он, а не Арефьев. Подполковник не хотел плохих вестей, и я не стал напрашиваться на разговор об ощущениях, ничего не сказал о неприятном осадке.

А на другой день, как только вернулись с полигона, я взял билет в Батуми. Игорь повез меня в аэропорт.

В голове вдруг ни с того ни с сего завертелись слова поэмы:

Не заметил, как продекламировал их.

— Зачем же ты летишь к ней? — спросил Игорь.

— Зачем? А черт ее знает, — ответил я. — А может, и любит. Только все равно я не верю ей. Никому не верю, понял?

— Понял. Еще тогда, когда ты уговаривал меня переписать заключение по «Фортуне», — сказал Игорь.

— А что, я был не прав? — возразил я.

— Не знаю, время покажет.

— Вот и жди, а я полечу к Черному морю, где светит солнце, где вечнозеленые кипарисы, где царит покой и любовь. — И я запел: «Надо мной небо синее, облака лебединые…» Ты когда собираешься принимать «Фортуну»? — спросил я, вспомнив, что Игоря Гайвороненко назначил приемщиком средств спасения.

— Завтра улетаем на полигон.

— А испытание?

— По погоде. Задерживаться не будем. И так с ней слишком долго мороковали.

— Ты серьезно хочешь идти за два звука? — спросил я, вспомнив про неприятное ощущение при последнем катапультировании.

— А почему бы и нет? — на вопрос вопросом ответил Игорь. — Ты же записал, что «Фортуна» вела себя безупречно.

— «Фортуна» — удача. И ты сам убедился, не каждому и не каждый раз она улыбается. Тем более если собираешься идти за два звука. Это не одно и то же.

— По расчетам, кресло выдержит, — заверил Игорь.

— Кресло выдержит, а ты?

— Постараюсь, — усмехнулся Игорь. — Если эксперимент удастся, нашу катапультную систему можно использовать на всех сверхзвуковых самолетах и космических кораблях.

— Слыхал про твою идею. Почему же ты не остался у Веденина?

— Я испытатель.

— Ну-ну. Оно, может, и интереснее, когда под задницей патрон бабахает.

— То-то ты сегодня остришь не очень смешно. С таким настроением лететь к любимой…

— Вот я и думаю, а не повернуть ли оглобли обратно? Понимаешь, она милая, ласковая. Когда целует, сердце заходится. Но не верю я ей. Может, такая же, как моя бывшая женушка Антонина Захаровна. Никому я не верю!

— Ты это повторил дважды, — напомнил Игорь. — Плохи твои дела, если ты потерял веру в людей.

— А ты веришь? — спросил я.

— Верю.

— И Скоросветову?

— Скоросветов — особая статья. Такие люди были и будут, пока существует терпимая для них обстановка…

Мы подъехали к аэровокзалу, Игорь закрыл машину и, взяв чемодан, направился к регистрационной стойке — там уже стояла очередь. От нее отделилась женщина в ярко-оранжевом, как наш новый парашют, плаще с сияющими золотом пуговицами и направилась к нам. Я узнал свою бывшую жену.

— Здравствуйте, — поздоровалась она мягким голосом, совсем не похожим на тот, которым разговаривала со мной дома. — Вот где удалось тебя разыскать. Дома ни днем ни ночью тебя не застать.

— У меня домов как у зайца теремов, — ответил я. — Легка ты на помине.

— Очень мило, что ты еще вспоминаешь свою жену.

— Бывшую, — поправил я ее.

— Несомненно, бывшую, — не обиделась Антонина, теребя в руках такие же, как плащ, ярко-оранжевые перчатки и улыбаясь. У нее были ровные белые зубы, круглые щеки с ямочкой, на голове сверху парика с седыми прядями кокетливо сидела кожаная кепка с блестящей пряжкой посередине; на ногах — шевретовые сапожки с длинными голенищами на «платформе». В общем, она выглядела элегантно и эффектно.

— Я тебя искала в центре, — после небольшой паузы сказала «бывшая жена», — хотела поздравить с успешным завершением важного испытания.