Гайвороненко, наверное, надоело мучить себя самобичеванием, он подвинулся ближе к Веденину, спросил с улыбкой:

— Что нос опустил? За критику обиделся?

— Не обиделся. Думаю, кем Арефьева заменить.

Испытателей много, а по-настоящему толковых, талантливых — Арефьев был да Батуров.

— Выходит, зря Батурова отпустил?

— Не зря. Человек, можно сказать, сам себя победил.

— В том-то и дело, что не сам, — вздохнул Гайвороненко. — Как ее, Таримова, что ли? — Веденин кивнул. — Красивая?

— Красивая. — Веденин почувствовал, как загорелось лицо, и добавил: — И умная.

— Говорят, после того, как ты пригрозил ей выселить в двадцать четыре часа из гарнизона, она приутихла? — Гайвороненко хитро, с улыбочкой и испытующе смотрел ему в глаза. Наверное, и ему успели сообщить о вчерашней встрече. Если бы он знал о его думах… А может, догадывается?

— С ней произошло нечто подобное, что и со мной, — защитил ее Веденин.

— На этой почве вы и нашли общий язык? — продолжал усмехаться Гайвороненко.

— Возможно, — не стал отпираться Веденин.

— Прямо как у Шекспира: она меня за муки полюбила, а я ее — за состраданье к ним, — рассмеялся Гайвороненко. И вдруг согнал улыбку, заговорил доверительно и серьезно: — Красивая и умная — это хорошо, кому такие не нравятся; любовь — это здорово. Но мы, мужчины, должны помнить: не чувства управляют нами, а мы управляем чувствами. — Помолчал. — Батурову я завидую, что он нашел такую женщину, — она его единственная и последняя надежда.

Веденин ничего не ответил, еще глубже опустился в кресло — они поняли друг друга.

Вот тебе и любовь, самое прекрасное, самое сильное чувство, как утверждают поэты. Ничего подобного. Есть и сильнее — совесть, долг, ответственность… Батуров — его товарищ, подчиненный, и отнять у него Виту, его единственную и последнюю надежду, ради которой он пожертвовал своим призванием, своими привычками, значит, совершить по отношению к нему подлость. А может, и толкнуть его на старый пагубный путь. И Тая измену не переживет, здоровье у нее и так никудышное. Нет, на личное счастье за счет несчастья других он никогда не пойдет. Вечером позвонит Вите, еще раз поблагодарит за помощь, и все, поставит на своих чувствах, на своих желаниях крест…

Самолет пошел на снижение. Веденин прильнул к иллюминатору и с жадностью младенца, открывшего дверь в свою любимую комнату, полную игрушек, посмотрел на пылающий осенним багрянцем лес. Его неудержимо потянуло туда, под задумчивые, с поредевшими листьями кроны, в таинственную тишину, в отрешенность от всего, что ему надоело, что так призрачно и непостоянно. В первый же выходной он непременно отправится в лес, несмотря ни на какие обстоятельства.