Парикмахер, вышедший из окружения, рассказывал:
— Я видел Женю раненой. Она шла с каким-то комиссаром, потом упала и заплакала.
— Точно ли это была Женя?
— Я же ее знаю. Да и потом тут говорили, что это Женя из «Отваги». Она была ранена, наверное, в ногу и не могла идти. Около нее была еще одна девушка, кажется, тоже из «Отваги».
Обе наши девушки — Женя Желтова и Валя Старченко…
Полковник Александр Семенович Рогов — начальник разведотдела нашей армии, вышедший из окружения в ту же ночь, говорил, что дзоты, перекрывавшие проход в самом узком месте горловины и смятые ночью выходившими подразделениями, утром снова были заняты противником.
Из состава политотдела армии вышел секретарь парткомиссии батальонный комиссар Александр Федорович Плетюхов, член партии с 1919 года.
— Ну, теперь мы проживем до ста лет, — сказал он.
Через год— 10 июня 1943 года — он подорвался на мине, пытаясь сорвать цветок, который увидел в небольшом кустарнике возле своей землянки.
Столь же печальна судьба и Ивана Лаврентьевича Холоднова, который вскоре после выхода из окружения был командирован в тыл для создания новой походной типографии и уже на обратном пути в армию 5 сентября 1942 года погиб на одной из прифронтовых железнодорожных станций во время вражеского воздушного налета. Печатная машина, которую он сопровождал, прибыла в редакцию без него.
Блокнот мой полнился рассказами очевидцев, когда я бродил в те дни из госпиталя в госпиталь, безуспешно разыскивая своих товарищей. Вот как просто, почти буднично рассказывал старший сержант Рыжов из 59-го отдельного саперного батальона об этой ночи;
— 24 июня получил приказ выйти из «кольца». Я с группой бойцов был придан третьей роте. Рассказал бойцам о задаче и вместе с майором Беловым повел их в наступление. Красноармейцы рвались вперед и кричали: «Погибать, так героями!» Из моего отделения вышли семь человек. Сейчас мы все готовы снова биться с врагом. Мы оккупантам еще покажем…
Рассказ другого бойца (жаль, не записал его фамилии):
— А ведь вот не нашлось таких, которые захотели бы остаться у оккупантов. Все пошли. Я омертвел весь, а шел…
Командир второго батальона 1265-го полка 382-й дивизии лейтенант Пред незадолго до последних боев был принят в партию. Его батальон дважды прикрывал отход дивизии на новый рубеж. 26 мая 85 человек, оставшихся к тому времени в батальоне, остановили несколько сот гитлеровцев, прорвавшихся на станцию Радофинниково. Свыше 200 немцев было убито. Второй раз лейтенант Пред прикрывал отход дивизии на лесопункте. Об этом мы писали в номере «Отваги» за 23 июня. А в ночь на 25 июня лейтенант Пред выходил из окружения вместе со всеми. Рядом с ним была военфельдшер комсомолка Спирина. Должно быть, она была славной девушкой, и лейтенант, наверное, любил ее. Они шли вместе и надеялись победить смерть. Они шли рядом, помогая друг другу. Мина изуродовала их обоих. У лейтенанта оторваны рука и нога. Девушка осталась без ноги. Вероятно, они без слов поняли друг друга. Он вынул из кобуры наган. Вынула свой пистолет и девушка. Один за другим прозвучали почти неслышные в том аду пистолетные выстрелы…
В оргплановом отделе штаба армии работал бухгалтером Скоров-Сабурин. Уже старик. Слабый, больной человек. Когда он добровольно пошел в народное ополчение, жена сказала ему: «Я пойду с тобой, без меня ты пропадешь…» Это была тоже пожилая, довольно полная женщина, с копной рыжих, вечно растрепанных волос. Возражения супруга, конечно, ни к чему не привели, и они оказались на фронте вместе. Она работала в том же отделе машинисткой, опекая больного мужа, как ребенка.
Во время выхода из окружения она ни на шаг не отставала от мужа, подгоняя и подбадривая его. Он шел тяжело дыша и едва передвигая ноги, часто спотыкаясь и падая. Зато ее не покидала энергия ни на минуту. Она еще находила время делать перевязки раненым, используя вместо бинтов разорванные на узкие полосы простыни, оказавшиеся в ее вещевом мешке.
И все-таки получилось так, что они разминулись в пути. Как это произошло, Скоров не знает. Он вышел, о ней ничего неизвестно. Он потерял все, ради чего жил и чем жил. Он сидел понурив голову, потерянный, ко всему безучастный. И вот кто-то сказал ему, что Анну Ивановну, его жену, видели уже за пределами коридора. Она шла и несла крестьянского ребенка. Еще кто-то подтвердил это, сообщив, что он тоже видел растрепанную рыжеволосую женщину с ребенком на руках.
Старик ожил, засуетился, побежал к командиру за помощью и, говорят, поехал к Мясному Бору разыскивать свою подругу. Ах, если бы судьба помогла им встретиться вновь…
Я упоминал о сохранившейся у меня пачке материалов, которые должны были пойти в номер «Отваги» за 24 июня 1942 года. Из этих материалов, по-видимому, наибольший интерес имеет заметка, подготовленная Мусой Джалилем. Почти наверняка можно утверждать, что это — последняя запись, сделанная Мусой Джалилем на свободе, буквально за несколько часов до трагедии, разыгравшейся в Мясном Бору.
Заметка еще не побывала в руках наборщика, она не носит обычных в таких случаях помарок. Она напечатана на машинке, возможно, самим Джалилем: многие из наших корреспондентов в интересах сокращения времени печатали материалы сами или диктовали машинистке. Заметка рассказывает о работе связистов под вражескими бомбежками и пулеметным обстрелом как раз в горловине Мясного Бора. В ней названо много имен: командир подразделения связи майор Айзенберг, старший политрук Темин, старший лейтенант Черкас, красноармейцы Лунев, Пастухов, Стерликов, Швыдкин, Мильцаев, Лосев, Мифтеев. Под заметкой поставлена подпись капитана Кубасова, от имени которого Залилов ведет рассказ.
Обыкновенная газетная заметка. Но как аккуратно перечисляет Джалиль новые для него имена, словно опасаясь оставить кого-то неотмеченным, с каким вниманием присматривается он к тем, кто творит повседневный ратный подвиг. Как знать, может быть, выжил в крошеве войны кто-нибудь из тех, кого называл Джалиль в своей последней заметке, кто в ту трагическую минуту и не подозревал о соприкосновении с человеком, которому суждено было самому превратиться в сверкающую легенду.
1 июля 1942 года. Только что скрылось за горизонтом солнце, и море красок озарило небо. Потянуло вечерней прохладой и теплой сыростью, какая бывает после летнего дождя. В стороне от дороги расположилась на ночлег группа бойцов. Их вечерний бивак чем-то напоминал цыганский табор. Вблизи костра ходили, пощипывая мягкую от росы траву, стреноженные лошади. Повозки с задранными по-хозяйски вверх оглоблями стояли под деревьями, заботливо прикрытые зелеными ветками и хвоей. В солдатских котелках закипала вода. Бойцы готовили ужин.
Широкие волховские просторы. Отсюда, с высокого берега, хорошо видна река, овеянная древними легендами и сказаниями. Светлую ленту реки перепоясывала понтонная переправа. Возле нее то и дело взлетали вверх султаны воды и медленно падали вниз. Только потом долетали смягченные расстоянием звуки разрывов. Вдали, над синеющей полоской леса, неподвижно висело черное пятнышко. Это вражеский аэростат, с которого корректировался огонь по переправе. Снаряды падали то ближе, то дальше, а по переправе, не обращая никакого внимания на обстрел, беспрерывно сновали кажущиеся отсюда игрушечными груженые автомашины. За рекой вскипала частая пулеметная дробь, хлюпали мины. Время от времени раздавался металлический скрежет, словно какой-то великан пилил тупой пилой кусок железа. Это работали наши «катюши», прозванные противником «дьявольской флейтой».
После кромешного ада в непролазных заволховских хлябях открывавшаяся передо мной картина представлялась почти идиллическим выражением мира и покоя. А между тем фронт продолжал жить своей обычной напряженной жизнью. Война продолжалась. Она продолжалась после этого еще тысячу дней.