Поиск
Не изгладится след,
что оставил под Веймаром воин, —
зерна будущих лет
с Волги в сумке принес полевой он.
Эти зерна взошли —
и обильные росы покрыли
нивы здешней земли,
листья лип и цветы на могиле.
В изголовье певца
мне мерещатся горы в тумане,
и в руках у жнеца
острый серп излучает сиянье.
Ветви лип над могилой
прохладную тень расстилают,
розы Грузии милой
на каменных плитах пылают.
И врачуют они
нанесенные войнами раны,
и в прохладной тени
тихо шествует вечер туманный.
Для поэта природа —
чаша, полная звуков и песен,
но певец без народа
безгласен, бескрыл, бессловесен.
Зерна в почве живут,
жить без почвы они не смогли бы.
К новой жизни зовут
над могилой склоненные липы.
Не увял, не поблек,
не склонился под ветром крылатым
отсвет Волги —
цветок,
что посажен советским солдатом.
112. Карнавал мира в Веймаре. Перевод П. Антокольского
Кончался «Фауст» на веймарской сцене,
когда в театр донеслись извне
какие-то возгласы, шум, смятенье…
Я вышел, и стало понятно мне,
что это юность поет, вздымая
к беззвездному небу знамен леса,
что связан недаром с девятым мая
день, когда Гёте у них родился.
И вот я иду по главной аллее,
по старому парку на дальний зов.
Чем глубже в парк, тем ночь светлее,
тем больше юных вокруг голосов.
Проходят мимо гуськом и попарно,
и факелы их раздвигают мрак.
Мерцают искры в ночи легендарной,
подобно рожденью светил в мирах.
Всё небо в снопах победного света!
Свобода и мир дарят на земле.
И скрылись проклятые годы где-то
в отравленной и безвозвратной мгле.
«О молодость! Ты на дороге верной!» —
я крикнул, войдя в дружелюбный сонм.
Всё глубже в парк мы движемся мерно
и славное имя Гёте несем.
На старой уличке у поворота
притихла молодость наших дней:
«Когда-то жила здесь фрейлейн Шарлотта…»
И липы тепло шелестят о ней.
Откройте же настежь дом поэта!
Весь парк осветили думы его.
И старый Веймар, и шествие это
справляют мирных дней торжество.
Пусть клятва, что юность нынче давала,
поможет людям бороться с тьмой,
пускай на всех парусах карнавала
вернется Гёте к себе домой!
И я молодежь всю ночь провожаю,
хотя на висках моих седина,
и радость ее для меня не чужая,
и правда моя для нее нужна.
К цветущим липам, в звезды одетым,
Германия шлет своих сыновей.
А я расскажу о празднике этом,
когда возвращусь, отчизне своей.
ТЕНИ ПЛАТАНОВ
113. Тбилисский орнамент. Перевод А. Межирова
Люблю твои балконы и мосты…
Но иногда представлю вдруг, что ты
со мной повздоришь, —
и вцепляюсь в корни
твоих чинар, толпящихся в саду,
и твой туман над крышами пряду,
траву в горах кошу еще упорней.
На мне с рожденья тень твоя и свет,
и на рубашке сердца
виден след
твоей иглы и твоего наперстка.
Я — современник твой и ветеран,
в душе не гаснет боль крцанисских ран,
геройски бьется арагвинцев горстка.
Я жил твоей победой и бедой,
смывал обиду серною водой
и волю не давал
страстям угрюмым.
И в дни моей усталости тайком
ты подносил мне чашу с молоком
и потчевал меня своим изюмом.
Сияньями Мтацминды просветлен,
я постигать учился ход времен,—
твою мечту от сердца не отрину.
Шаги, не подчиненные судьбе,
я соразмерил
с думой о тебе
и замесил твою крутую глину.
К закату дня ты озарил мой путь,
помог в горах лавины оттолкнуть,
поднять в долинах целину и залежь.
В награду за орнамент на стене
ты радугу подаришь завтра мне,
как подарил зарю свою вчера лишь.
114. Майский дождь. Перевод Б. Пастернака
Ни слова пока о дожде.
Всё после о нем уяснится.
То просо мешают в воде,
то с веток летит шелковица.
Перейти на страницу:
Изменить размер шрифта: