ВОЛЧИЦА

Ветерок нежно поглаживает жухлые травы. Пахнет сухой землей и сеном. На небе в бездонной глубине сияют, как и каждую ночь, звезды. Ночной воздух кажется неподвижным. И земля, на которой я вытянулся, подложив под голову руки, тоже кажется неподвижной. Но теперь, после того как на коньке-горбунке я проскакал по всему белу свету, знаю, что воздух, засеянный звездами и утыканный разными светилами, вовсе не такой неподвижный. Известно мне, что и земля не покоится недвижимо.

Среди ночной тишины откуда-то издалека, с поля, доносится мычание волов. Слышен собачий лай. Сначала я подумал, что это лает Жучка-злючка. Потом сообразил, что лает не Жучка-злючка, а Волчок, пестрая и грязная дворняжка нене Стэнике. Поднимаю голову. В двух шагах от меня, свернувшись калачиком, спит мой дружок Кривой Веве. Я встаю, подхожу к нему, дергаю за ноги и бужу. Он протирает глаза. Еще не совсем проснувшись, он спрашивает меня:

— Я долго спал?

— Час, два от силы.

— Ты тоже спал?

— Нет. Я летал.

— Где ты летал?

Я показал на небо. Кривой Веве смеется:

— Ты совсем рехнулся, Дарие. Наверное, у тебя мозга за мозгу захлестывает.

— Ничего я не рехнулся. Если я говорю, что гулял среди звезд, ты должен верить.

— Ладно! Положим, я тебе верю. Тогда расскажи, что ты видел.

— Звезды, светила и опять — звезды, светила.

— А еще что?

— А больше ничего.

— Я слышал, что звезды будто бы из серебра, а светила — из золота. Если это правда, то не худо было бы сунуть за пазуху несколько звездочек, да и светил прихватить. Я бы их сейчас к Томе Окы отнес и обменял на настоящие деньги. Мы бы с тобой разбогатели.

— Нет, Веве, и звезды не из серебра, и светила не из золота. Если б было так, то не такой уж я дурак, чтобы возвращаться с неба с пустыми руками.

— Из чего же тогда сделаны звезды? А светила из чего сотворены?

— Светила — из огня, как и солнце. Иные звезды тоже огненные. Другие — из камня, из земли и даже из пара.

— Врешь ты, Дарие. Камень не может светиться. Земля тоже не светится. А что до пара…

— Дело твое. Веришь — хорошо. Не веришь…

Решаю больше никому не признаваться, что летал на коньке-горбунке среди звезд и светил и видел оттуда, сверху: небо черное, как смола. Некоторые не верят и тому, что у медведя нет хвоста. Говорят: есть.

— Не пора ли домой возвращаться, — говорит Кривой Веве. — Наверно, уж и матери нас ищут.

— Будто у них других дел нету! Давай лучше прогуляемся по полю. Глядишь, наткнемся на лошадей. Снимем путы, заберемся на них и прокатимся до каменного колодца.

— А если не найдем лошадей?

— Тогда прогуляемся до Кукурузного пригорка и вернемся назад.

Мы идем. Идем по тропинке. Совсем неслышно ступают босые ноги. Над нами прозрачная ночная тьма. По ту сторону ночной тьмы высоко-высоко мигают звезды. Подмигивают и светила. Не знаю, что вдруг взбрело в голову Веве Кривому: он хлопает меня ладонью по спине. На мне рубаха, заплатанная на локтях. От удара осыпается земля и поднимается облачко пыли. Веве смеется. Смеясь, Кривой Веве говорит мне:

— Если бы ты летал среди звезд, то и пыль на тебе была бы звездная. Не был ты нигде. Врешь все. С тебя земля сыплется да пыль летит.

— Все равно, Веве, все равно. Ведь прах на звездах и на светилах такой же, как здесь, на земле.

— У тебя мозги набекрень больше, чем я думал, и вообще ты свихнулся, вот уж я не ожидал. Мать правильно говорит, не нужно мне с тобой таскаться.

Я отвечаю, что и его мать тоже не была такой, как все женщины, когда родила его недавно помершего братишку, которого в отличие от Кривого Веве звали Четырехглазым.

— Ты мать мою не трогай…

— А чего она меня трогает?

Мы готовы схватиться. Мы бы и схватились, если бы в тот миг, когда мы хотели уже броситься друг на друга, не услыхали смех и шепот в канаве, некогда отделявшей поле от виноградников. Ссора забыта. Мы ложимся на землю и напрягаем слух.

— Скажи по-честному, Маргита, скажи положа руку на сердце, любишь ты меня?

— Люблю, Офице, как тебя не любить?!

— Крепко любишь? Крепко?

— Словно свет очей, Офице.

— Это мало.

— Больше, чем свою жизнь, Офице.

Кобылки потихоньку грызут тишину. Трава вздрагивает, клонится. Под легкими, незримыми стопами ветра склоняются созревшие травы. В селе в неурочное время запел глупый петух. Должно быть, это петух с большими шпорами. Красивые петухи с большими шпорами и высокими гребнями всегда глупые, не знают, когда нужно петь. Если у нас заведется такой петух, мы ему рубим голову, ощипываем и варим в горшке. На медленном огне варим. Чорбу щавелем подкисляем.

— Если ты меня крепко любишь, это нужно доказать.

— Как еще доказывать? Слов тебе мало?

— Мало, Маргита.

— Тогда скажи, что мне сделать, чтобы ты поверил.

— Вот что сделай…

На окраине села раздаются два винтовочных выстрела. Это стреляет жандарм Жувете, а может быть, кто-нибудь из капралов. Прогремели выстрелы, и опять все стихло. Распростерлась глубокая тишина. И в этой тишине кобылки вновь начинают грызть тишину. Ветер дует порывами, перекатывается через наши головы. Треплет созревшие травы и шуршит в них. Ветви растрепанных акаций, тронутые осенней ржавчиной, тоже раскачиваются. Вдруг раздается протяжный и пронзительный крик, словно убивают женщину.

Кривой Веве ищет мою руку. Находит и впивается в нее. Фыркает от смеха.

— Убил он ее, — шепчу я. — Так и знай, что убил.

— Нет, — отзывается Кривой Веве, — не убил.

— Тогда отчего она закричала?

— Да заткнись ты и слушай.

Молчу. Молчит и Кривой Веве. Мы плотно прижались к земле. Через мои голые ноги переползает змея. Она холодная, словно лед. Я подумал, не схватить ли ее за шею. Можно было бы вырвать ей зубы, отнести домой и пугать ребятишек на улице. Мне кажется, что я вижу тех двоих, что разговаривают между собой. Решаю не трогать змею. Лежу неподвижно, пока змея не уползает, затерявшись в траве. Девушка говорит:

— А теперь… Теперь я так и слышу: ты мне скажешь, что не возьмешь меня в жены.

— Почему же, возьму… Если твой отец даст за тобой два погона земли в приданое, то возьму.

— Как он даст? Ведь у него всего два погона земли, ты же знаешь. А у меня младших сестер еще целых четыре.

— А землю пусть тебе отдаст в приданое.

— Не даст он мне. Как они-то будут жить?

— Пусть в имении работают.

— Будто они не работают! В двух имениях работают, а на житье все равно не хватает.

— Пусть твой отец выкручивается как хочет. Я в первую очередь о себе должен думать. И потом тоже должен думать о себе.

— А отцу что тогда останется?

— Дом, огород, волы с плугом, лошадь…

— Ты, Офице, все уже распределил.

— Почему же и не распределить?

Парень молчит. Молчит и девушка. Долго длится молчание. Девушка начинает плакать. Она не воет и не причитает. Она рыдает взахлеб, глубоко. Слез мы ее не видим. Да и увидеть их невозможно. Только слышим всхлипы. Вздохи ее слышим. Видим, как над канавой на мгновение вспыхивает огонек от спички. Парень закурил цигарку. Время от времени круглое огненное пятнышко двигается в темноте. Кривой Веве спрашивает меня:

— Ты знаешь эту девушку?

— Как не знать?

— А парня?

— Знаю и парня.

— Ты видел, как они шли к канаве?

— Нет, не видел.

— Тогда как же ты узнал, кто они такие?

— По голосу. И по именам. Я узнал их по голосу и по именам. Девичий голос — это Маргита, дочка Ариона Гончу из Виорики.

— А парень кто?

— Офице Пал. Тоже из выселков, из Виорики. Отца у него нет. Только мать да еще пятеро меньших братьев. В землянке живут. Не знают, чего бы это такое им водой запить.

Откуда-то со склона холма раздается лошадиное ржание. Ему вторит другая лошадь. Потом еще одна и еще.

— Пора идти, — говорит Кривой Веве.

— Зачем? Посидим еще. Послушаем, о чем будут говорить, подождем, может, еще что-нибудь случится. Глядишь, девчонка еще разок закричит.

— Больше кричать не будет. У Офице Пала всегда при себе ножик. Если поймает, худо нам придется.

— Не поймает. Ноги у нас ходкие. Если что, убежим.

Красное огненное пятнышко от цигарки падает в траву. Девушка поднимается. Встает и парень. Он пытается обнять ее за талию. Девушка защищается.

— Не хочу. Не хочу больше, Офице. Не нравится мне это.