— Где ты шляешься, паршивец?

Нене Пичике вмешивается:

— Оставь его. Он и так натерпелся. Зажги лампу да положи ему на шею примочку.

Тетя Папелка зажигает лампу. Мы вваливаемся в сени. Выглядывает и сам Пэскуцу. Проснулся и брат Веве, Джинджис.

— Что случилось?

Пичике показывает на шею Веве. Папелка и Пэскуцу удивляются куда меньше, чем я ожидал. Папелка спрашивает:

— Кто это тебя покусал?

— Волчица, — отвечает Веве. — Волчица меня покусала.

— Да ты в своем уме? Это не волчьи укусы, а человеческие.

— Перевяжи его, — уговаривает нене Пичике, — сначала сделай ему примочку. Потом мы тебе все расскажем.

— А из чего делать примочку?

— Из керосина.

— Где я ему керосин найду среди ночи? В бутылке ничего не осталось.

— Налей из лампы.

— А я-то спросонья и не сообразила…

Папелка находит свечной огарок. Зажигает его. После этого тушит лампу, отворачивает горелку и выливает керосин в плошку. Берет тряпку, макает ее в керосин, отжимает и прикладывает к шее Веве, прямо на укусы. Веве стискивает зубы и икает.

— Щиплет?

— Щиплет. Еле терплю.

— Терпи, чертенок, терпи. А то никак не угомонишься. Мало тебе дома. Мало тебе двора. Улицы тоже мало. Шляешься с этим сумасшедшим Дарие. Кто знает, где вы шатались и чего натворили?

Папелка мелет и мелет языком, словно мельница. Она честит на все корки Веве, то и дело сопровождая ругань тычками в бок. Честит она и меня. Я на нее не сержусь. Уж такова ручная мельница у Пэскуцу…

Нене Пичике, человек добрый, как хлеб, и смиренный, словно святой, тоже терпит и стойко переносит все. Но Пэскуцу быстро надоедает ворчанье и брань жены. Он хмурится и резко обрывает ее:

— Перестань кудахтать, чертова курица!

Папелка умолкает. Смазав сыну шею керосином, она снова начинает бубнить:

— Хватит, наверное, шатун несчастный. Не сгорит твоя шея, хотя не худо было бы, чтоб сгорела. Поболит — может, успокоишься, не будешь мотаться по всем дорогам. Исчадье земли — вот ты кто! Душу ты мне вымотал…

Кривой Веве пожимает плечами. Он не плачет. Даже не стонет. По всему видно, что укусы, смазанные и натертые керосином, саднят и болят. Глаза у него полны слез.

— Ну, что же там было, как все произошло?

Вот теперь-то все будут смотреть только на меня и слушать меня одного! Настал для меня великий, неповторимый час. Я усаживаюсь на край постели, откашливаюсь, хмурю лоб и начинаю рассказывать все по порядку вплоть до встречи с нене Пичике. Что случилось потом — об этом пусть рассказывает сам Пичике. Папелка ничуть не удивлена. Не удивляется и Пэскуцу. Маленький Джинджис ходит вокруг брата и время от времени спрашивает:

— Больно?

— Больно, — отвечает ему Веве.

— Если тебе очень больно, значит, ты умрешь, как Четырехглазый.

— Не умру. Не собираюсь я помирать.

— Если ты умрешь, Веве, я буду есть и из твоей чашки. Из чашки Четырехглазого я съел почти две ложки. И теперь, как только вспомню, слюнки текут.

Папелка искоса смотрит на меня.

— Ты во всем виноват, Дарие. Из-за тебя все беды. Из-за тебя все напасти. Все-все из-за тебя.

Я не сержусь на то, что тетя Папелка валит все на меня. Я сержусь на то, что Веве молчит. Мог бы и защитить меня. А он молчит. Мог бы сказать, что иногда он за мной ходит, а иногда я за ним тянусь. Нене Пичике — опять этот бедный нене Пичике — вступается за меня:

— Ребята, Папелка, ни в чем не виноваты. Виноват Офице. Виновата и дочка Ариона Гончу. Такого еще никто не видывал: мальчонку в шею кусать! Ведь могла и до смерти загрызть, шальная девка. И, по правде сказать, дивлюсь, что не загрызла!..

Пэскуцу разгуливает по комнате. Он бос. Ступни у него разлапые, узловатые, черные. Он говорит:

— Что делать-то будем, вот в чем закавыка. Нельзя такого оставить без расплаты и наказания.

— Пойди с жалобой к жандарму, к Жувете. Отнеси чего-нибудь ему на пост, чтобы он составил протокол для суда, — высказывает свое мнение Папелка.

— Суд! Был бы он судом, этот суд, не приносил бы пользы одним только адвокатам, Митице Бырке из Кырлигац или кому-нибудь другому, — возражает Пэскуцу.

Нене Пичике комкает в руках шапку. Он выворачивает ее наизнанку. Глядя пристально на шапку, он произносит:

— Мне бы не хотелось вмешиваться в ваши дела, но то, что совершила девчонка Ариона Гончу, спускать просто так нельзя. Ты бы, Пэскуцу, послал кого-нибудь или сам завтра утречком сходил к Ариону. Пригласи его к себе, сюда, потолкуй с ним по-человечески. Пусть он посмотрит на шею парнишки. Пусть сам поймет, что натворила Маргита. Пусть сам подумает, что за зверя он вырастил. Как бы ненароком и я тут окажусь. Просто так браниться я вам не позволю. А чего ты не сумеешь сказать, то я скажу. Мои слова не то что у адвоката — за них платить не надо.

— О чем же будет говорить мой муж с Арионом Гончу?

— Пусть договариваются насчет возмещения.

— Без суда он и навоза из-под ногтя не даст.

— Чтобы подать в суд, нужно сначала идти к Жувете. А к нему без подарка разве пойдешь? Жувете и так все тащат и тащат. Он даже съесть всего не может.

— Надо подумать, — бубнит Пэскуцу, — придется еще с женой потолковать. Но ты… Ты, Пичике, завтра обязательно приходи к нам с утра. Как ты и сказал: будто бы случайно.

— Обязательно приду.

Попрощавшись с Веве и со всеми остальными, я выхожу вместе с нене Пичике. У ворот нашего дома мы расстаемся. Я пробираюсь в дом на цыпочках и укладываюсь спать. Нене Пичике уходит сторожить поле.

Меня не приглашали ни Пэскуцу, ни Папелка, ни Кривой Веве. Но на следующий день, как только рассвело, я бегу к ним. Пэскуцу уже нет дома. Невыспавшаяся, с красными глазами, Папелка бросает курам просо. Джинджис, скорчившись у огня, держит в руке ломоть поджаренной мамалыги, большими кусками откусывает ее и с аппетитом жует. Веве я застал в постели. Он лежит укрытый одеялом, а горло у него обмотано тряпками. Я улыбаюсь, улыбается и Кривой Веве. Я спрашиваю:

— Тебе получше?

— Если бы. Ты же сам видел, как мама принялась меня лечить, мазать да натирать керосином. От керосина у меня вся кожа сгорела. Жжет все и саднит. Чуть глаза не лопаются, Дарие.

— Лопнут они у тебя, лопнут, — ворчит Папелка, — на мелкие части разлетятся, если не образумишься. Чего тебе понадобилось ночью на горке вместе с этим упрямцем?

Кривой Веве улыбается, поскольку от улыбки да от шутки он не чувствует боли.

— Разве я не говорил? Мы пошли с Дарие волков посмотреть.

— А если бы встретили волков, что бы тогда было? Ведь съели б они вас!

— Попадись нам волки, мы бы их поймали и притащили домой, чтобы сшить из них шубы.

— Вот поправишься, покажу я тебе волков. Ох и излуплю я тебя, Веве, измочалю…

Кривой Веве поворачивается лицом вниз, откидывает засаленное одеяло и выставляет голые ягодицы.

— Здесь не болит. Бей по этому месту. Бей сколько хочешь.

Папелка не понимает или не хочет понимать насмешки. Она шлепает сына несколько раз и отстает от него. Кривой Веве смеется:

— Совсем не больно! Ни капельки не больно.

— Когда придет отец с Арионом Гончу…

— Не бойся. Тогда я буду визжать, как меня учили, словно поросенок резаный.

Появляется нене Пичике. Он снимает шапку и кладет на пол, возле ног. С дубинкой, которой вчера охаживал по спине Офице Пала, он не расстается.

— А Пэскуцу нет дома?

— Нету, — отзывается Папелка. — На выселки пошел, за Арионом Гончу. Некого было послать за ним.

— Думаешь, он придет, Папелка?

— Думаю, придет. Сообразит, что лучше поговорить здесь, с нами, чем на жандармском посту с Жувете.

— А вы решили, чего с него требовать?

— Всю ночь голову ломали.

— Зерно? Кукурузу? Деньги?

— Зерна у него нет. Кукурузы нет. Что до денег, то у него, как и у нас, ветер в кошельке свистит.

Папелка умолкает. Молчит и Пичике. В хату входят Пэскуцу и Арион Гончу. По взволнованному лицу Ариона я понимаю, что по дороге Пэскуцу выложил ему все, что хотел сказать.

— Этот парнишка?

— Этот, Арион. Я себе места не нахожу. Он всю ночь маялся. И мы вместе с парнем мучились, Арион. Боимся, как бы не потерять его совсем.

У тети Папелки лицо смертельно бледное, губы поджаты, брови насуплены. Она разматывает тряпки, накрученные вокруг шеи Веве.