— Могу тебя и отцом звать, нене Арион, потому что мой батюшка помер, когда я только ковылять начал. Но… сначала земля. Сначала земля, нене Арион. Как это говорится — что на ладони, того не уронишь. После этого только отцом буду звать, не иначе. Пусть язык отсохнет, если иначе назову, нене Арион.
Одних девчонок нарожала жена Ариону Гончу, и сердце его тайно грызет тоска по парню. Глаза у него заволакивает туманом.
— Эх, Офице, эх, парень, эх, браток! Откуда я тебе землю возьму? Скажи мне, откуда ее взять, и я тебе тут же дам. Нету у меня. А чего нету, того и бог не просит.
— Бог!.. Богу и просить нечего! Богу и подушка не нужна, чтобы ночью голову приклонить. Ничего богу не нужно. А я, нене Арион, всего лишь бедный человек.
— Дурень, я же тебе сказал: зови меня тестем.
— Если не дашь мне землю, не женюсь на Маргите. А не женюсь на Маргите — с чего тогда и тестем звать?
Маргита всхлипывает. Она вытирает нос. Вытирает глаза. Становится рядом с Офице. Нащупывает его руку и стискивает ее.
— Прошу, Офице, зови его отцом. Ты же обещал называть отца отцом.
— Хоть режь! Не даст земли — хоть режь, не назову отцом.
Арион Гончу решительно рубит:
— Земли у меня нет. А если нет, то и дать нечего. А тебя последний раз спрашиваю: берешь девчонку в жены или не берешь?
Офице Пал закусывает губу. До крови закусывает. Арион Гончу добавляет:
— Если женишься, возьму тебя в дом. Комнату выделю. У меня ведь нет парней. Вместе будем пахать землю, какая есть. В поместье будем ходить на работу тоже вместе. Моя телега — твоя телега. Мои волы — твои волы. Моя лошадь — твоя лошадь. Когда же, бог даст, другие девчонки тоже выйдут замуж, а я помру, то мой дом и все, что в доме и во дворе, со скотом вместе, — все останется тебе и Маргите. Хорошо?
Офице Пал гордо встряхивает головой:
— Не хорошо! Бог знает, как и когда выдашь ты замуж остальных дочерей. А что до смерти, то и говорить нечего — вон какой здоровенный мужик!
— Значит, не хочешь?
— Я сказал: «не хорошо», нене Арион. Я не сказал, что не хочу.
— Тогда почему не зовешь меня тестем?
— Будет по-твоему!.. Только я еще кой-чего хочу, нене Арион.
— Опять — нене?
— Когда я поеду с подводой на станцию или в город заработать, прибыток будем делить пополам. Хочу и я иметь свой кошелек и свои денежки, чтоб жене туфли справить, платок ей купить, табачок свой курить.
Арион Гончу думает. Считает про себя. Наконец решается:
— Разжалобил ты меня. Деваться некуда…
Офице Пал ухмыляется.
— Вот увидишь, тестюшка, что все не так плохо. Совсем неплохо будет, батюшка. И Маргита будет счастлива, дорогой отец.
Писарь Джике Стэнеску обращается к ним:
— Запишем соглашение на бумаге?
— Зачем нам твоя бумага, писарь, — отвечает Офице Пал. — Как сказано, так и будет сделано. Мы ведь люди не хуже других. И совесть имеем, и слово давать умеем.
— Что-то у тебя, Офице Пал, рожа не как у других, — усмехаясь, замечает Флоре Флоаке, чахоточный секретарь примарии, к тому же и церковный пономарь.
— А вам какое дело до моего лица? С отцом я поругался. А вы чего суетесь? Мы ругаемся, мы и миримся. Вам мешаться ни к чему.
— Ну вот и солнышко после грозы!
— В добрый час, Арион!
— Сто лет тебе, зятек!
— Позаботься о них, Арион.
— И о внучатах позаботься.
— Дай бог здоровья твоей жене, Офице.
Люди радуются. Радуются от всей души.
— А винцом-то угостят? — спрашивает писарь.
— Угощу, — отвечает Офице Пал. — Два лея есть. Пошли к Войку Бучуку, выпьем.
Мужики толпой валят к корчме. Перед корчмой Офице Пал шепчет Маргите:
— Беги домой, скажи моей теще, что мы договорились и как мы согласились. А по дороге забеги к моей матери, ей тоже скажи. Через две недели свадьба.
— Бегу, Офице. Все скажу, Офице.
Она идет одна. Гордо подняв голову, идет. Офице Пал окликает ее с порога корчмы:
— Маргита!
Девушка останавливается и оборачивается.
— Что?
— Такой день!.. Погоди, сейчас чего-нибудь принесу.
Офице исчезает в корчме и выносит кулек изюма. Подбегает к Маргите, подает ей.
— Угостись и ты… Угостись, сегодня большой день, Маргита, большой день!
— Когда вас ждать к обеду? — спрашивает Маргита.
— Когда освободимся.
— А не запьете?
— Не запьем.
Офице Пал возвращается в корчму.
— Чего будем пить?
— Цуйку, — отвечает писарь.
— Слыхал, корчмарь?
— Слыхал.
— Есть цуйка?
— Сейчас принесу.
Чокаются. Пьют. Снова чокаются.
— Ну, отец, ну! Чуть меня не убил! Чуть душу своим хлыстом не выпустил.
— А ты, мошенник! Сколько шишек на голове набил. Ударил бы по виску — я бы и окочурился.
— Что ж, отец… Пока ты палку не отнял, все время тебе в висок метил. Видать, не написано тебе помереть от моей руки.
— Будь здоров, зятек.
— Будь здоров, тестюшка.
Чокаются. Пьют. Снова чокаются.
— Тяжело нам будет, отец. Два погона… Только два погона, а ртов — восемь.
— Тяжело достанется, зятек. Ох, как тяжело…
Пьют. Чокаются. Снова пьют. Ни тот, ни другой уже не радуются. Цуйка кажется горькой. Горьким кажется и серый денек. Солнца нет. Поздняя осень.
— Тяжело…
— Как-нибудь вдвоем…
— Эх, если б у меня была земля…
Мы с Кривым Веве уходим. По дороге я вспоминаю, что мы хотели купить у тети Ленки бубликов. Кривой Веве шарит по карманам и грустно говорит:
— Не на что покупать бублики. Потерял я свою монетку.
— А я… Я тоже не знаю, где оставил бутылку с маслом…
Перевод Ю. Кожевникова.