Эта пакостная, носящая теоретический характер национальная импотенция стала им досаждать только после медового месяца, после возвращения в реальную жизнь, когда Пент с оторопью стал подмечать, что благородные национальные потуги Стеллы вовсе не свадебный ритуал, а нечто близкое к религии. Это его ужаснуло.

Конечно, национальные чувства были вовсе не чужды Пенту. Когда пели «Моя отчизна — моя любовь», у него мурашки по спине бежали. Да, моя любовь, думал он. Выходит, что так. Немного стыдно, даже, может быть, рискованно признаваться, но гимн братской Финляндии действовал на него примерно так же. Пент отнюдь не был буржуазным националистом, однако услышанный в ранней юности мотив, по-видимому, оставил свой след; наверное, дошкольник Пент еще не созрел до понимания того факта, что в каждой национальной культуре заключаются две культуры, что буржуазная Эстония вовсе не была раем и так далее.

Пент также находил, что васильки вполне красивые цветочки, хотя, если разобраться, самые натуральные сорняки. И деревенские ласточки славные птички. Но следует честно признать, что в крайнее умиление он от них не впадал, как его венчанная молодица и ее единомышленники. От подобных проявлений национальных чувств Пенту становилось неловко, хотя он пытался себе втолковать, что это священное проявление духа, крайне необходимое для сохранения малых народностей. Наши братские народности на Кавказе доказывают это своей историей, да и сами мы — конечно, в более суровой, нордической манере — тоже. Тем не менее до подлинного экстаза Пент не доходил. Он даже вначале слегка подтрунивал над женой. Когда Стелла вздыхала, поглаживая венок из васильков у себя на голове (вздыхала так, как иногда вздыхают в постели), то Пент принимался расхваливать василек (Centaurea cyanus), но вместе с тем присовокуплял, что, помимо своей красоты, он еще тем хорош и ценен, тем выделяется среди других представителей семейства сложноцветных, что его цветки, настоенные на кипятке или водке, известны в народной медицине как хорошее отхаркивающее средство. Жена гневно реагировала на подобные шутливые замечания, вероятно, приравнивая их к змеиному укусу, и тут же замыкалась в твердыне бойкота…

Когда Стелла солидаризировалась с нашим хорошим, известным поэтом, провозгласившим реку Выханду священной, Пент ничего не мог возразить против. И не посмел сказать, что Ганг тоже считают священной рекой, что местные жители очень высоко ставят Волгу и Сену — его благоверная наверняка рассердилась бы. Разумеется, Стелла делала все для того, чтобы увлечь Пента своим любимым занятием — народными танцами, — но тут он был непреклонен: они его не привлекают. К сожалению, он еще поведал Стелле, будто как-то раз один фанатик молдавских народных танцев, увидев на сцене нашу «Ригу в Тарга», пришел в крайнее изумление и спросил, неужто и впрямь смысл эстонских народных танцев только в том и заключается, чтобы исполнители как можно меньше двигались? Такое невежественное суждение ранило Стеллу в самое сердце, и Пенту пришлось провести ночь на диване: у жены ужасно разболелась голова.

— На кой черт ты изучала английскую филологию? — спросил однажды Пент. — Тебе бы больше подошла эстонская филология или даже, на мой взгляд, этнография. — И он добавил, коль скоро уж посчастливилось овладеть языком, ее должен привлекать мир Шоу, Уайльда, Скотта, Фицджеральда и Фолкнера. Да, Пенту не хотелось бы сравнивать Таммсааре и Фолкнера, писатели ведь не спортсмены, чтобы их стричь под одну гребенку, однако же для него Фолкнер предпочтительнее. И Стелла снова обиделась, снова попрекнула Пента тем чувством, вернее его отсутствием, которое он сам про себя честно и с некоторой горечью дерзнул назвать национальной импотенцией. Нет, Стелла прежде всего для того учила английский язык, чтобы знакомить иностранцев со своей маленькой родиной, пробудить в них любовь к чудесной Кунгла и дубравам Таара[34]. Образно говоря, дело обстояло так: если бы Пент воспользовался английским языком примерно как доктор стетоскопом, приложив его к груди иной культуры и внимательно вслушиваясь в биение ее сердца, то Стелла использовала стетоскоп на манер автомобильного гудка или пастушьего рожка, дабы трубить на весь мир о делах эстонских. На его взгляд, сей инструмент порой издавал какие-то скрипучие звуки, от них звенело в ушах… (Да простит его староэстонский бог Уку!)

Пент терпеть не мог широковещательную любовь с патетическим налетом и даже считал, что всякое чувство, выраженное в кричащей форме, чуждо подлинно эстонской душе. Превозносить народ, к которому ты принадлежишь, вообще странно, вроде бы даже равнозначно самовосхвалению. Да и собирать под одной крышей всю Эстонию, как бы мала она ни была, тоже представляется непосильным занятием.

Пенту особенно нравился приветливый и в то же время лукавый нрав островитян, недурны были Пылваский и Выруский края. Самые противоречивые чувства он испытывал к Центральной Эстонии. Но вот ведь забавно — именно центральные эстонцы, самые недоверчивые и замкнутые, даже можно сказать вероломные, были ему ближе всех.

Едешь по пыльной равнине и наконец прибываешь на место (дедушка Пента тоже жил в Центральной Эстонии). При этом можешь не сомневаться, что какой-нибудь правнук Тийта Хундипалу[35], твой «тихий» сосед, пялится на тебя из-за дерева, собственного носа не высовывая. Относится он к тебе далеко не лучшим образом. Вскоре случайно узнаешь в деревне, что сам ты горький пьяница, твоя невеста или жена (тут в два счета определят, кто она такая!) жуткая мотовка да еще вдобавок клептоманка, а у твоей собаки трихинеллез в опасной форме — иначе какого шута она вертится на месте, пытаясь ухватить себя за хвост…

Все же постепенно тебя как бы принимают в свою среду и наступает день, когда тот самый сосед одобрительно говорит другому, дескать, пусть жена у Пента страшная пьяница, собака клептоманка, а у него самого трихинеллез, в общем и целом он все-таки истинный эстонец. И в чудесную, бархатистую ночь под Ивана Купалу, когда костер трещит, озаряя небо, и девушки «как изюминки в сдобной булке ночи» (это стихотворение поэта Хейти Талвика очень Пенту нравится!), когда на траву легла роса и где-нибудь на лесной поляне в замершем, таинственно теплом воздухе расцветает папоротник, н-да, в такой чарующий момент сосед, махнув рукой, подзывает тебя к себе под кустик и, вытащив из-за пазухи бутылку, предлагает глотнуть. Говорить вам особенно не о чем, ты просто поглядываешь на огонь, но всеми фибрами своей души ощущаешь: вот оно — твое отечество!

Однако не стоит ударяться в лирику, ибо на следующий день все может вернуться на круги своя. Что, впрочем, не имеет значения.

Стелле особенно нравилось все связанное с районом Тарту и прежде всего с самим городом. Пент тоже с большим почтением относился к Тарту, колыбели эстонской национальной культуры. Там жили, учились сами и других учили (это в большой части действительно и для нынешнего времени) наши самые выдающиеся умы. И на его взгляд, «Эдази» до сих пор самая интересная газета в Эстонии, хотя и в ней слишком превозносят свой край. Смешно сказать, до чего порой доходит — стоит какому-нибудь хмырю провести год-другой в Тарту, хотя бы подлечить легкие в окрестных сосновых борах, как тут же возле его фамилии появлялась почтенная приписка: «экс-тартусец». Рехнуться можно! Для выходцев из маленьких городков вроде Тырва или Мустла подобный квасной патриотизм извинителен, но в случае с Тарту представляется недостойным и как бы даже обидным для города с университетом, отметившим свое 350-летие. Стоит ли ломиться в открытую дверь?

Как-то раз, сидя дома, он читал о Роберте Шумане. В книге говорилось, что композитор и его жена Клара по пути в Петербург остановились в Тарту и, само собой разумеется, дали концерт, а в этот самый момент — бывают же совпадения! — по радио стали передавать фортепьянную пьесу «Карнавал» и Пент, бывший разводитель растворов и будущий муж в разводе, возьми да брякни: мол, гениальный автор этой живописной романтической миниатюры к его великому удовольствию «экс-тартусец Шуман»… Дверь тотчас хлопнула, по квартире пронесся грохот, словно ударили в литавры. А немного погодя Пент направился к холодильнику, потому что в этот вечер рассчитывать на семейный ужин не приходилось.