И он начал с понятия «осквернение духа». Загрязнение, или осквернение, атмосферы и вод — истины известные и даже заезженные, но об осквернении духа вроде особенно не говорится. А поговорить следует. Ведь одна из непременных предпосылок нашего здорового Духа заключена в том, чтобы его команды, данные Телу, шли на общую пользу. А нам сплошь да рядом приходится заполнять бессмысленные бумаги, составлять планы, которые нет надежды претворить в жизнь, мало того — от этих дурацких бумаг подчас зависит наш успех, наша карьера. И сколько интриг может породить бумажная карусель! Суета сует и всяческая суета. В отличие от садовника мы не всегда видим плоды своего труда и это травит душу. Если добавить постоянную угрозу ядерной войны, новые виды оружия, напряженность в мире, — всё это вместе травмирует нашу психику.

Пент совсем разошелся. А доктор молчал, вероятно, не находя причин для возражения. Где-то в городе шелестели по асфальту шины первого в это утро троллейбуса.

Да еще вся эта спешка! Пент сравнил наше поколение с людьми гонимыми амоком, которые бешено несутся куда-то, не отдавая себе отчета о цели или не считая ее существенной. Правда, тут Пент почувствовал себя неловко, потому что сегодня кое-кого уже упрекали в работе в одну десятую возможностей. Но он поспешно отбросил эту мысль. Новейшие компьютеры — третьего или уже четвертого поколения? — якобы делают миллион операций в секунду. Это же подлинное безумие! Подумаем об Андресе и Пеару[36], которые за всю свою жизнь едва ли сделали двадцать тысяч математических операций, если учесть поездки на ярмарки, выходы в кабак и ежегодные подсчеты урожая. Для таких операций машине потребуется несколько сотых секунды, время, которое даже в спорте не всегда фиксируется. А вообще мы в лучшем случае живем двадцать пять тысяч дней. К чему всё это?

И тут губы Пента растянулись в улыбке, он даже фыркнул. Не разумно ли было бы изобрести компьютер, который делал бы за нас не только интеллектуальную работу, но и сходил с ума?.. Вот было бы достойное изобретение! Хотя… хотя поприще доктора Моорица тогда, по всей вероятности, сократится.

Доктор высказался в том духе, что в таком случае он начнет лечить людей, которые изобретают эти компьютеры. Ответ, остроумие которого Пент с удовольствием отметил бы, но не решился. Приходят ли сюда лечиться ученые? — проявил он интерес. Попадаются и ученые, но больше все-таки творческих личностей, особенно артистов, да и писателей тоже. Композиторов почему-то меньше. Довольно часто приходится ставить диагноз — как и Пенту — невротическое состояние. Люди выжимают себя как лимон — да, именно сами выжимают! — потому что никто иной не может это сделать, сделать в такой степени. Подчас этому сопутствует алкоголизм. Хотя обычно он не причина, а следствие. Самая распространенная беда — общий стресс и истощение. В прежние годы весьма обычным был маниакальный психоз («рассерженные молодые люди отстаивают свои взгляды!» — хотел было вставить Пент, но почувствовал, что это не в струю, и промолчал), а теперь даже в литературе по большей части говорят о депрессивном состоянии. Депрессия занимает всё более важное место. И это в эпоху, когда жизненный уровень постоянно растет. Где же логика?

Карл Моориц посмотрел на Пента и вдруг добавил:

— Мне и в голову не приходило, что вы такой выпивоха, — он произнес это не столько с упреком, сколько с удивлением.

— Я? Сейчас я особенно… — стал заикаться Пент и смолк совсем.

— Сейчас и здесь, конечно! Но у себя дома… Я-то предполагал, будто у вас полно книг. Но… картина оказалась жалкой…

— Последние дни, нет, последние недели, — пробормотал Пент, — были ужасные. Я продал большую часть книг.

— И тем не менее у вас достало разума всё тщательно продумать. Коллеги по работе ведь считают, что вы отдыхаете и лечите свои нервы в Крыму… О вашей судьбе не тревожатся. Н-да. Конечно, нашему учреждению льстит, что вы сюда пожаловали… Но чем я мог быть вам полезен? Да и вообще — многим ли я могу помочь. Правда, лекарства стали эффективнее, появились новые методы лечения, но вообще я не могу особенно гордиться своей наукой — к сожалению, тут вы правы. Разумеется, неврология точная наука, а психиатрия весьма эмпирична и приблизительна. Сплошная говорильня. Вас это забавляет, а меня нисколько. Мы вовсе не виноваты, просто человек очень сложное существо. Он не компьютер… — Карл Моориц приостановился и добавил глухо: — Есть болезни, с которыми мы никак не сладим… Полагаю, вы понимаете, о ком речь.

Пент предпочел промолчать.

— Конечно, тетя Марта напустила вам туману, девяносто пять процентов чистой выдумки. Но пять процентов все-таки правда… А-а, лучше этого не касаться…

Они пошли дальше, и Пент с умилением — точнее с болезненным умилением и даже со страхом — посмотрел на свое временное пристанище. В лучах восходящего солнца оно выглядело таким безопасным. Даже жизнерадостным. Завтра он его покинет.

— Послушайте, — вдруг что-то вспомнилось ему. — Вы, кажется, упомянули давеча, будто с нашим Ботвинником что-то стряслось?

— Совершенно неожиданный и сильный шок. Вообще он такой тихий чудак с хитринкой, да вы и сами знаете, вы ведь играли с ним в лото… — усмехнулся Карл Моориц. — А сегодня за обедом он вспылил. Сам я не присутствовал, но он будто бы взревел, да, буквально взревел: «Я Сатурн, пожирающий своих детей!» Абсолютно непонятная история. Сейчас он в изоляторе.

— Сатурн, пожирающий своих детей… Кажется, у Гойи есть такая картина. А что же ему подали?

— Никакого мяса на столе не было; тут бы я хоть что-то понял. У них сегодня, то есть вчера, было необычное блюдо. Ради разнообразия доктор Фурор принес повару две корзины свежих сморчков. Якобы собрал где-то здесь. Фурор еще подчеркнул, чтобы на тот стол, где сидит наш псевдошахматист, дали самые большие порции…

— Грибы! Сморчки? — Пент остановился.

— Да. Что это с вами? Вы застыли будто каменное изваяние …

Однако изваяние обрело дар речи:

— Пойдемте! — Пент повернул налево и припустил чуть ли не бегом.

Печально выглядел сумеречный пятачок между деревьями, верхушки которых склонились над ним как плакальщицы над покойником. В воздухе все еще держался грибной дух, хотя самих грибов уже не было. Армию Лжеботвинника истребили. Чей-то нож с педантической точностью срезал гордые головки воинов в странных складчатых шлемах на равном расстоянии от земли. Отсечение голов — декапитация… Из асфальта торчали голые обрубленные шеи. А некоторых ратников грубые подошвы втоптали в землю.

— Что это такое? — спросил Карл Моориц.

И Пент рассказал о грибной армии, которая должна была уничтожить эскулапов и их учреждение, об армии, которую человек с симметричным лицом, вероятно, проведывал каждый день и даже тайком орошал соками своего тела.

всплыло в памяти Пента, и кажется, не совсем точно. Всё это было бы очень смешно, если бы не было столь грустно. И где-то далеко печально свистнул тепловоз — Пент и раньше его слышал.

— А ведь я в тот раз вроде бы заметил Юлиуса Фурора! — свирепо выпалил Пент. — Он мог красться следом, наверное, даже подслушал наш разговор. Если это так, если он не без умысла подсунул под нос Ботвинника солдатские головки, то… то…

Пент посмотрел на грибные ножки, потемневшие, поникшие и морщинистые, таким взглядом, что было совершенно ясно, как он собирался закончить фразу.

— Почему не без умысла?.. Хороший человек набрел на великолепное грибное место; наверняка он все это сделал по доброте душевной.

— Нет ничего хуже злодеяния, совершенного по недомыслию!

— Знаю, один человек уже писал об этом. В связи с некоей дамой, размахивавшей кинжалом.