К достоинствам политеизма, преобладавшего на протяжении значительного отрезка документированной истории, следует отнести и терпимость к неоднозначности. В одном каком-то божестве из числа политеистического пантеона могли уживаться многочисленные противоречия, какими они виделись с ограниченной позиции человеческого Эго. А множество богов могло более адекватно выразить сложность Вселенной и тех противоположностей, которые в столь многом составляют наш опыт. Но западный мир – иудаизм, христианство, ислам – в отчаянном соперничестве с дуализмом и политеизмом сделал ставку на идею единого предсуществовавшего Бога. Хорошо это или нет, но большинство жителей Запада придерживаются «теизма», то есть представления о едином Боге, всемогущем, всеведущем, вездесущем и нравственном до мозга костей.

С другой стороны, теопсихологическая ставка на лошадку теизма ведет к значительному напряжению как в рамках imago Dei[116], так и психологии отдельной личности. Проще говоря, как может Бог, по своей сути благой, любящий, справедливый и заинтересованный в человеке – типичные атрибуты теистического понимания, – допускать существование природного и нравственного зла. Если Бог всесилен, тогда Он в силах вмешаться и предотвратить зло. Если всеведущ – тогда Он не остается в неведении относительно проявлений зла. Если же вездесущ, тогда Он и заинтересованный наблюдатель, а то и соучастник непрерывно разворачивающейся саги зла. Такой представляется мучительная дилемма подлинного теиста.

Это явное противоречие так долго смущало умы богословов и простых верующих, что в теистической теологии сложилось целое направление, получившее название теодицея. В этимологии самого этого слова заложен вопрос о том, как и каким образом Бог может именоваться справедливым, любящим, небезразличным к участи людей и нравственным с учетом того мира, каким мы его видим.

Некоторые народы искусно разрешили эту дилемму признанием и принятием противоречия, на что более робкое Эго никак не может решиться. В политеизме воплотился сложный диспаритет природных энергий в виде многоликих богов. Дуализм – зороастризм, к примеру – постулирует идею противоборства доброго бога духа со злым богом материи, допуская при этом, что добрый дух восторжествует в конце истории.

Но современное Эго в целом оказалось не удовлетворено этими многозначными, переменчивыми божествами. В течение столетий с развитием Эго посредством аккреции сознания не менее стремительно росло и наше экзистенциальное беспокойство с требованием единства, непрерывности и предсказуемого порядка. Мы даже говорим себе, что монотеизм – выше политеизма, что дуализм – не более чем констатация противоречий. Но в таком случае сами эти противоречия большинства теистических положений загоняются под спуд лишь для того, чтобы позднее выйти на поверхность беспокоящим парадоксом или неприемлемой двусмысленностью[117].

Семена разногласия имеют глубокие корни в западной душе и ее imago Dei. Классическая история, иллюстрирующая это напряжение в наших сердцах, уходит в глубь веков на более чем две с половиной тысячи лет, открываясь в письменном свидетельстве неизвестного еврейского поэта, в свою очередь заимствовавшего еще более раннюю шумерскую версию истории о праведном человеке. Праведник этот неукоснительно соблюдал предписания своего племени и своего Бога, но, несмотря на это, пережил жесточайшее жизненное крушение, вслед за чем вынужден был радикально переосмыслить все, во что верил, что привычно считал истиной. Он, как и весь его народ, верил в то, что они нашли общий язык с Богом, что правильные убеждения, за которыми последует правильное поведение, будут встречены божественной взаимностью. История его некии[118], или темного нисхождения души, ставит большую теневую задачу для западной теологии, не разрешенную и по сей день. Человека этого звали Иов, а история Иова по-прежнему остается и нашей с вами историей.

Кто из нас не заключал подобных невидимых контрактов со Вселенной! В детстве, если мне случалось заболеть, я делал следующий вывод: раз мне сейчас так плохо, значит, я совершил что-то нехорошее, кого-то обидел, что простуда – это наказание, инфекционное отделение больницы – чистилище, а мне впредь следует быть осмотрительней. Подобный род магического мышления заставляет всех нас проецировать это quid pro quo[119] на всю Вселенную: «Если я поступлю так, Ты поступишь эдак; ну, а если я оплошаю, тогда будет мне от Тебя то-то и то-то!». Подобные «священные договоры» надуманны, самонадеянны и иллюзорны, но мы все так или иначе подписывались под ними в определенные моменты своей жизни. Это наши архаические родительские имаго, или комплексы безопасности, спроецированные на пустой экран загадочно-непостижимой Вселенной. Таким образом, история Иова – это иллюстрация нашего прототипического, осажденного сознания, наш основной наглядный урок, от которого потом переносишься обратно к столкновению с радикальной загадкой богов.

Иов узнает, что его богатства иссякли, семья погибла, а представления о жизни безжалостно попраны. Но ему доводится пережить не только боль утраты, его приводит в ярость нравственный аспект случившегося. Ведь он в конце концов был «послушным мальчиком», подчинялся правилам и имеет все основания ждать награды. Далее его навещают трое так называемых утешителей, каждый из которых продолжает держаться магического мышления своего племени. Как и следовало ожидать, они начинают с порицаний: якобы за Иовом числится немало прегрешений, это Иов отрицает; якобы он не соблюдал законов, Иов снова это отрицает; сам того не ведая, он потворствовал злому, – все это Иов отрицает. Наконец, если воспользоваться метафорой из области права (раз уж в повествовании подразумевается контракт между двумя сторонами), Иов приглашает Яхве в главные свидетели своей защиты, того, что он не нарушал нравственного кода и в силу этого сам предполагаемый контракт. Но, как давно известно из истории, большие шишки редко когда являются лично по повестке прокурора.

Когда же, наконец, Яхве является Иову в образе голоса из бури, он противостоит бессознательному высокомерию Иова, а именно надуманной фантазии, что человек в состоянии контролировать Вселенную, управлять богами и тем самым гарантировать своему Эго комфортные условия. У потрясенного Иова вырывается восклицание, что об этом Боге прежде он слышал ушами, но теперь он видит его глазами[120]. Иначе говоря, прожив всю жизнь в уютной обстановке своей почтенной традиции, он принимал ее как данность и прежде не испытывал и радикальных противоречий жизни, и погружения в бездонные глубины божественного. Иов — это история не о Тени Бога, но о нашей теневой проблеме вокруг той тайны, которую мы зовем «Бог».

Вслед за этим столь потрясающим явлением Бог сурово отчитывает трех утешителей, благочестивые речи которых, по сути, не шли дальше банальностей, и благословляет Иова. Так что же произошло здесь? Когда я впервые перевернул страницу книги Иова, еще в школе, а потом в колледже, меня глубоко оскорбил этот «наезд» небесного громилы, добивавшегося – незаслуженно, как казалось мне, – уважения к себе с кастетом в руках. По более зрелом размышлении мне стало понятнее, что Яхве хочет сообщить Иову: Вселенная в своей бесконечной сложности и многогранности никогда до конца не откроется человеческому Эго. Наше высокомерие – это не чувство страха или благоговения перед сокрушительным величием Вселенной, это настоящие, неподдельные чувства в присутствии непостижимого Другого. Наша глупость – в высокомерном допущении, в самонадеянных попытках контролировать эту великую загадку, заключать сделки, гарантировать сохранение нашего Эго перед лицом необъяснимых сил космоса. Древнейшее в списке преступлений, совершенных человеком, – преступление высокомерного самообмана. Иов, благочестивый, хороший мальчик, стремящийся заслужить благосклонность послушным поведением, сподобился встретить подлинного Бога. Те, кто на словах заявляют, что ищут религиозного переживания, не знают, о чем говорят. Лучше бы поостереглись высокомерия, чтобы не удосужиться религиозного переживания или чтоб оно не свалилось на них, как на Иова, со всем, что из этого вытекает.