В норвежском МИДе советскую ноту расценили как угрозу. Сочли, что она «является подготовительным мероприятием для дальнейшего нажима в вопросе о Шпицбергене». Обеспокоились: «При любых условиях ее можно понимать так, что Советский Союз оставляет за собой на будущее свободу действий в вопросе о Шпицбергене. Никто не может определенно сказать, есть ли у Советского Союза конкретные планы действий на Шпицбергене, но исключить то, что они возможны, нельзя ни в коем случае. Односторонняя военная акция — нанесение удара — со стороны Советского Союза, очевидно, будет предпринята без предварительного уведомления, и, даже если за ссылками русских относительно Шпицбергена в ноте от 15 октября не последуют новые представления со стороны Советского Союза, следует в любое время быть готовым к тому, что может быть предпринято изолированное нападение на Шпицберген»⁴⁰.

Но как ни были сильны опасения военной акции со стороны СССР, в Осло все же вынуждены были принять правоту Москвы. В ответной ноте от 30 октября норвежский МИД заверил: «В соответствии с обязательствами, взятыми на себя Норвегией по этому договору (о Шпицбергене, от 9 февраля 1920 года. — Прим. авт.), норвежское правительство не создало и не будет создавать каких-либо военных укреплений или баз на Шпицбергенском архипелаге или острове Медвежий. Оно также не разрешит это сделать какому-либо другому государству»⁴¹.

Все же советское руководство не удовлетворилось столь желанными заверениями. Поспешило «дожать» норвежское правительство. В еще одной ноте от 12 ноября отмечалось, что СССР «принимает к сведению заявление норвежского правительства». Но правительство не преминуло повторить свои претензии, напомнить о серьезном беспокойстве, вызванном передачей Шпицбергена и о. Медвежьего в ведение главнокомандующего Североатлантическим морским районом НАТО, что уже сам такой факт является нарушением Парижского договора. И предупредило, что тем самым «норвежское правительство берет на себя всю ответственность за последствия такой политики»⁴².

Так удалось достичь поставленной минимальной цели. На ближайшее время Шпицберген и Медвежий оставались демилитаризованными. О том красноречиво свидетельствовало крайне резкое по тону опровержение министра иностранных дел Норвегии X. Ланге, последовавшее за появлением в американской печати двух откровенно провокационных материалов. Это было сообщение «Нью-Йорк генерал трибьюн» за 18 мая 1952 года об особых имевших место переговорах Вашингтона с Копенгагеном и Осло о расширении на территории этих стран сети авиабаз США и статья в журнале «Ньюсуик» в номере от 20 мая того же года, излагавшая военную программу сенатора антисоветского толка Р. Тафта, потребовавшего того же расширения, но не только в странах — членах НАТО, но и в иных. А заодно — непременно и на Шпицбергене.

Несколько ранее, в самом конце 1951 года, советское руководство решило удовлетворить претензии еще одной приполярной страны, Канады. 5 декабря Политбюро обязало Министерство финансов завершить выплату Оттаве долга за национализированные, после того как они оказались на территории СССР, никелевые рудники Петсамо в размере более чем миллиарда долларов⁴³.

Только после того настало время заняться другой, боле сложной и потому отложенной задачей. Модернизацией советских Вооруженных сил и Военно-морского флота.

Как и в предвоенное десятилетие, даже после победы промышленность Советского Союза вынуждена была догонять. Догонять уровень развития ведущих стран Запада. Но не в мирных, к сожалению, областях, а в военной. Ей пришлось включиться в гонку вооружений. Именно там она и начала делать несомненные успехи, год за годом сокращая имевшийся поначалу гигантский разрыв. Прежде всего в ядерной области.

Соединенные Штаты впервые испытали свою ядерную бомбу летом 1945 года, Советский Союз — только осенью 1949-го. Затем настала очередь водородной. США ее взорвали на атолле Эниветок, в Тихом океане, в ноябре 1952 года, а СССР — уже летом следующего 1953-го.

Паритет в этом достичь удалось довольно быстро. Однако долгое время для советского руководства нерешенной оставалась столь же важная задача — доставка ядерного оружия, способность в случае необходимости ответить ударом на удар. В Соединенных Штатах стратегические, иными словами, межконтинентальные бомбардировщики начали производить с 1948 года. Тогда же и размещать их по всему миру, в том числе и на базе в Туле. Но Советскому Союзу вплоть до 1952 года приходилось довольствоваться самолетами со значительно меньшим радиусом действия, всего лишь до 2–2,5 тысячи километров. Им обладали Ту-4, Ил-28, Ту-16, по сути остававшиеся фронтовыми бомбардировщиками. Только в 1951 году в конструкторских бюро А.Н. Туполева и В.М. Мясищева началось проектирование машин, способных преодолеть расстояние свыше 7 тысяч километров — Ту-95, М-4.

Успешные испытания первых советских стратегических бомбардировщиков заставили отказаться от дальнейшего использования ледовых аэродромов в Арктике. И потому в январе 1953 года военное министерство подготовило план дислокации шести аэродромов, способных обслужить сверхтяжелые машины, более совершенные, нежели те, что уже были построены в 1948–1950 годах. И тогда же к строительству одного из них приступили под Мурманском, в бухте Оленьей⁴³. Избрали эту точку потому, что от нее через Северный полюс расстояние до Чикаго составляло 6870 километров, до Вашингтона — 6830, до Нью-Йорка — 6540, а до Оттавы — 6130 километров.

Одновременно благодаря успехам, достигнутым в радиоэлектронике, и с началом серийного производства оборудования для радиолокационных станций (РЛС) стало возможным и принципиальное переоснащение всей системы противовоздушной обороны (ПВО). Осенью 1951 года по представлению военного министра А.М. Василевского Политбюро утвердило, а Совет министров оформил своими постановлениями от 10 сентября, 3 октября и 15 декабря образование округов ПВО. Одним из них стал Северный, охвативший своим постоянным наблюдением почти все побережье Ледовитого океана.

Задачей Северного округа ПВО, как, впрочем, и всех остальных, стала такая организация службы, при которой «ни один вражеский самолет не мог бы незаметно и безнаказанно проникнуть через Государственную границу СССР, а в случае такого проникновения было бы обеспечено постоянное наблюдение за вражескими самолетами и наведение на них своих самолетов в любом месте, где бы они ни находились»⁴⁵. Во исполнение данного приказа, к декабрю 1952 года в округах ПВО уже установили 778 РЛС.

Но все такого рода достижения составляли хотя и большую, но все же только часть необходимого. Не менее важной задачей оставалась не просто модернизация военно-морских сил, а создание качественно новых — как по численности, так и по способности выполнять новые боевые задачи — флотов. В первую очередь Северного. Единственного из четырех, призванного решать оперативные задания в океане.

Только освободившись от тяжкого бремени атомного проекта, Политбюро санкционировало разработку очередной, как надеялись, более реалистичной, более выполнимой программы военно-морского судостроения. Его постановление от 27 сентября 1951 года гласило:

«1. Поручить Бюро по военно-промышленным и военным вопросам (Совета министров СССР, председатель — Л.П. Берия. — Прим. авт.) подготовить и внести по мере готовности, но не позднее 1 ноября 1951 года, на рассмотрение Бюро президиума Совета министров следующие проекты постановлений:

— о мерах по обеспечению программы строительства подводных лодок на 1952–1955 гг.;

— о пополнении военно-морского флота вспомогательными судами;

— о строительстве тральщиков, больших и малых охотников за подводными лодками и торпедных катеров;

— об оснащении береговой обороны современным артиллерийским вооружением;

— о перевооружении морской авиации и строительстве аэродромов для них.