«В сравнении с западным миром, — безапелляционно утверждал тот, — в целом Советы все еще остаются значительно более слабой силой. Следовательно, их успех будет зависеть от реального уровня сплоченности, твердости и энергичности, которую следует достичь западному миру. В наших силах влиять на этот фактор»¹⁰.

Наконец, 5 марта последовало самое главное. Выступление экс-премьера Великобритании У. Черчилля в Вестминстерском колледже небольшого американского провинциального городка Фултон. Да еще в присутствии, а следовательно, и пока при молчаливом одобрении Трумэна. Со всей страстной убедительностью профессионального оратора Черчилль обрушился на внешнюю политику Москвы. Как бы следуя сценарию, предложенному Кеннаном, обвинил СССР в экспансионизме, в уже совершенном захвате Восточной Европы, над которой опустился «железный занавес». А потом, опять же в полном соответствии с рекомендациями американского дипломата, призвал англо-саксонские страны объединиться. Используя монополию на атомную бомбу, дать отпор «агрессивным замыслам Советского Союза».

Так прежние союзнические отношения СССР с США и Великобританией рухнули в одночасье. Перестали существовать, уступив место тому, что вскоре назвали «холодной войной». И все же, несмотря на стремительно ухудшившиеся отношения Москвы с Западом в целом и с Норвегией в частности, — как непременном участнике объединения англо-саксонских стран, Атлантического союза, в Москве продолжали надеяться на достижение соглашения по Шпицбергену.

Уже в октябре 1946 года в Генштабе сочли возможным рассмотреть предложение норвежца А. Левина приобрести Советскому Союзу участок земли на западном Шпицбергене — между бухтами Диксон и Экман.

Признали его стратегическое значение и убеждали Наркоминдел:

«…Военно-географическое положение острова Шпицберген на Северном морском театре… при наличии маневренной военно-морской базы и посадочных площадок для авиации позволит:

— создать благоприятный оперативный режим в западной части Баренцева моря и в западном секторе Арктики;

— расширить район проведения возможных операций по защите наших коммуникаций;

— увеличить дальность действия нашей авиации»¹¹.

Последний пункт в записке Генштаба появился далеко не случайно. Он стал играть несравненно более важную роль, нежели каких-нибудь полтора года назад, во время войны. Ведь тогда самолеты служили единственным средством доставки атомных бомб. Как США, так и Великобритания уже обладали необходимыми для того дальними бомбардировщиками. Б-29 («Сверхкрепость») и «Ланкастерами», способными преодолеть без посадки огромное расстояние в 6 тысяч километров, что демонстративно было показано Москве.

Еще 16 мая 1945 года по заданию отнюдь не кембриджского Полярного института имени Скотта, а командования ВВС четырехмоторный «Ланкастер», пилотируемый подполковником авиации Д.С. Маккинли, вылетел из Рейкьявика, достиг Северного полюса и вернулся назад, преодолев в общей сложности 5700 километров. До конца же месяца он совершил еще два подобных полета, всякий раз с нового аэродрома — Гуз-бей (Ньюфаундленд) и Уайт-Хорз (территория Юкон, Канада)¹².

После того Арктика перестала быть надежным щитом, прикрывавшим СССР, его промышленные объекты и города с Севера. Даже наоборот, предельно сблизила потенциальных противников, сделав Советский Союз более уязвимым, нежели раньше, достижимым круглый год с существовавших авиабаз на Аляске, в Гренландии, Исландии. Причем отныне полярная область служила для воздушного трансполярного маршрута, но лишь с односторонним движением. И только потому, что у СССР дальних бомбардировщиков не было.

АНТ-25, на которых экипажи В.П. Чкалова и М.М. Громова еще в 1937 году совершили рекордные по тому времени перелеты через Северный полюс в Америку, преодолев в каждом случае до 12 тысяч километров, давно и безнадежно устарели. Больше советской промышленностью их не производилось. Пришедшие же им на смену АНТ-58, более известные как ТУ-2, обладали несравненно меньшей дальностью — всего до 2,5 тысячи километров. Вот и приходилось командованию ВВС Вооруженных сил СССР думать о каждой лишней тысячи километров, выгадывать ее любым возможным способом, стараясь вынести аэродромы как можно дальше к Северу, чтобы, когда появятся собственные атомные бомбы, обладать возможностью в случае нападения ответить ударом на удар.

Но все же ни Молотов, ни все советское руководство все еще не отказались от мысли попытаться добиться задуманного с помощью дипломатии.

Договориться о переговорах по Шпицбергену удалось во время короткой встречи с новым главой внешнеполитического ведомства Норвегии Хальвардом Ланге, 2 августа 1946 года, на Парижской сессии Совета министров иностранных дел. Ну а приступить к ним четыре месяца спустя. На этот раз в Нью-Йорке, 16 и 18 ноября, в ходе первой сессии Генеральной Ассамблеи ООН.

Американская встреча Молотова с Ланге, при участии члена коллегии МИД СССР (15 марта 1946 года наркоматы в Советском Союзе преобразовали в министерства) К. В. Новикова и председателя комитета стортинга по иностранным делам Т. Вольда оказалась весьма важной. На ней детально, пункт за пунктом, обсудили наконец проект совместного заявления полуторалетней давности.

Не вызывал вопросов у норвежской стороны самый важный для СССР раздел документа — об организации совместной обороны Шпицбергена. Ланге и Вольд лишь предложили уточнить все его формулировки, приведя их в полное соответствие с уставом ООН. С этим Молотов не мог не согласиться. Но остальные три — об упоминании острова Медвежий, денонсации Шпицбергенского договора 1920 года, а также о добыче угля и промыслах — привели к весьма острой дискуссии.

X. Лонге уточнил, «что у норвежской стороны возникнут огромные трудности с включением в переговоры острова Медвежий». В.М. Молотов понял остроту данного вопроса и поспешил замять его, больше в ходе встреч не упоминал о нем. Также советскому министру пришлось подтвердить признание полного суверенитета Норвегии над Шпицбергеном, отказаться в дальнейшем даже от намека на такой термин, как «кондоминиум». Смириться ему пришлось и с иным. С необходимостью не отказа от Шпицбергенского договора, а только с пересмотром отдельных его статей. К тому же, при непременном участии, помимо Норвегии и СССР, еще и шести стран, подписавших его, — США, Великобритании, Франции, Швеции, Дании и Нидерландов.

Когда же речь зашла о правовой регламентации добычи на архипелаге угля, Ланге поспешил заметить: «Шпицбергенский уголь является единственным… которым вообще располагает Норвегия». И вновь Молотову пришлось проявить предельную сдержанность. «Необходимо, — дипломатично высказал он свою позицию, — найти решение, которое позволяло бы пользоваться запасами угля на Шпицбергене как Норвегии, так и Советскому Союзу». Теперь настала очередь соглашаться норвежцам, почему и удалось сойтись на компромиссе: «вопрос о праве на уголь записать более детально».

Лишь после такого уточнения исходных позиций оба министра пришли к решению начать, и как можно скорее, официальные переговоры. Ланге предложил провести их в Осло, и только в крайнем случае — в Москве. И не раньше открытия сессии стортинга, то есть в конце января 1947 года. Ведь ему предстояло согласовать все обсужденные вопросы как с правительством, так и с парламентом, получив их одобрение¹³. Но встреча двух официальных делегаций так и не состоялась. Ее, по не зависящим от Советского Союза причинам, заменила открытая конфронтация.

Норвежский МИД неожиданно передал в прессу коммюнике «По вопросу о Шпицбергене», опубликованное 17 января 1947 года. Объяснил же свои односторонние действия весьма своеобразно: «Вопреки желанию норвежского правительства за последние дни в мировой печати появились сообщения об имевшем во время войны место обмене мнениями между норвежским правительством и правительством СССР относительного Шпицбергенского архипелага (подразумевались публикации только в английской прессе. — Прим. авт.). Ввиду того, что этот обмен мнениями был доверительным, норвежское правительство до сих пор не считало себя вправе обнародовать его». Нашло же необходимым заявить о том «вследствие того характера, который получили вышеуказанные сообщения в печати».