Пока я, пребывая в таком расположении духа, веселился на свободе, мистер Лявман сдал второй этаж моему земляку и знакомому, сквайру Гауки, который приобрел к тому времени патент лейтенанта в армии и столь свирепый воинственный вид, что я боялся, как бы он не вспомнил о стычке между нами в Шотландии и, поскольку он не явился тогда на место встречи, не загладил бы этого теперь своею пунктуальностью. Но, то ли он действительно забыл обо мне, то ли желал убедить меня в этом, он при виде меня ничем себя не выдал, словно мы были незнакомы, и я избавился от своих опасений. Однако немного погодя я имел случай убедиться в том, что, как бы ни изменилась его внешность, он в глубине души остался тем самым Гауки, которого я уже описал.

Однажды поздно вечером, возвращаясь домой от одного больного, я услышал на улице шум и, приблизившись, увидел двух джентльменов, задержанных тремя стражами. Пленники, обезображенные грязью, горько сетовали на потерю своих шляп и париков, а один из них, в котором, по его произношению, я признал шотландца, жалобно стенал, предлагая за свое освобождение гинею, от чего страж отказался, ссылаясь на то, что один из его сотоварищей тяжело ранен и арестованный должен отвечать за последствия. Мое пристрастие к родине было столь сильно, что я не мог видеть соотечественника в беде, а потому одним ударом моей верной дубинки я сбил с ног стража, державшего того, чья участь особенно беспокоила меня. Едва очутившись на свободе, он пустился наутек, оставив меня решать спор, как мне заблагорассудится, я же выпутался из этого дела довольно жалким манером, ибо, не успев извлечь пользу из стремительного нападения, получил от одного из стражей удар в глаз, едва не лишивший меня этого органа. Однако я ухитрился добраться до дому, где узнал, что капитан Гауки подвергся оскорблениям и был ограблен шайкой бродяг, после этого я получил от моего хозяина приказ приготовить клистир и парегорическое питье^{35}, чтобы утишить и успокоить в нем волнение духа, вызванное перенесенным им жестоким обращением, тогда как сам хозяин выпустил из него незамедлительно двенадцать унций крови.

Осведомившись о подробностях этого приключения и уразумев со слов слуги, что капитан пришел только что без шляпы и парика, я готов был, не колеблясь, признать в нем человека, освобожденного мною, и укрепился в своей уверенности, услыхав его голос, которого до этого события я так долго не слышал. Поневоле я призадумался о своем вмешательстве, проклиная собственную глупость, ибо глаз у меня сильно запух и воспалился, и я даже решил рассказать всю правду об этом происшествии, чтобы отомстить негодному трусу, из-за которого пострадал.

И вот на следующий день, когда он в присутствии моего хозяина, его жены и дочери сочинил тысячу лживых историй, повествуя об удали, которою он отличился, спасаясь бегством, я осмелился открыть тайну и, приведя в доказательство свой заплывший глаз, обвинил Гауки в трусости и неблагодарности. Он был столь поражен этой речью, что не мог вымолвить ни слова в ответ, а остальные таращили друг на друга глаза, пока, наконец, моя хозяйка не принялась бранить меня за дерзкое поведение и не пригрозила выгнать вон за наглость. Тогда Гауки, опомнившись, заметил, что, поскольку молодой человек мог по ошибке принять его за кого-нибудь другого, он прощает ему обидную злоречивость, тем более, что молодой человек, по-видимому, пострадал за свои услуги, но он советует мне быть впредь более осторожным в моих заключениях, прежде чем оглашать их в ущерб другому. Мисс превозносила великодушие капитана, простившего того, кто так гнусно его очернил, а я стал подозревать, что ее похвалы отнюдь не бескорыстны. Но аптекарь, который был, может быть, более проницателен или менее пристрастен, чем его жена и дочь, расходился с ними во мнении по этому вопросу и обратился ко мне в лавке с такими словами:

— Ah! Mon pa'uvre Roderique! У вас больше veracite[35], шем prudence[36], но моя шена и дошь diablement sage[37], a monsieur le capitaine un fanfaron, pardieu![38]

Это хвалебное слово жене и дочери, хотя и произнесенное им иронически, было тем не менее вполне справедливо: став на сторону Гауки, одна оказала услугу выгодному жильцу, а другая приобрела мужа в ту пору, когда таковой был совершенно необходим, ибо молодая леди, видя, как с каждым днем все яснее и яснее обнаруживаются последствия ее сношений с О'Доннелом, столь искусно завоевала расположение нового жильца, что не прошло и двух недель, как они, отправившись якобы в театр, поехали вместе на Флит-стрит^{36}, где сочетались брачными узами, оттуда перебрались в баню, где брак был завершен, а утром вернулись домой, где испросили благословение ее отца и матери. Несмотря на стремительность, с какой был заключен этот союз, благоразумные родители не почли нужным отказать в своем одобрении, так как аптекарь был отнюдь не огорчен, узнав, что его дочь вышла замуж за молодого человека с видами на будущее, который не проронил ни словечка об ее приданом, а его жена радовалась избавлению от соперницы, отнимавшей у нее поклонников, и шпионки, следившей за ее увеселениями. Да и мне это событие доставило удовольствие, когда я подумал о том, что уже отомстил неумышленно своему врагу, заблаговременно сделав его рогоносцем.

Но я не подозревал, какая гроза злосчастья собиралась надо мной, пока я услаждал себя такими мыслями. Какую бы личину ни надевал Гауки, моя осведомленность о приключении, упомянутом выше, и упреки, которыми я разразился против него, задели его за живое и столь глубоко заронили в его сердце семена враждебности, что он, очевидно, поведал о своем негодовании жене, жаждавшей не менее, чем он, довести до погибели того, кто не только пренебрег ее ласками, но в подходящий момент мог огласить подробности, отнюдь не лестные для ее доброго имени, и охотно согласившейся принять участие в заговоре, который, ежели бы возымел желаемые ими последствия, неминуемо привел бы меня к позорной смерти.

Несколько раз мой хозяин не досчитывался лечебных снадобий в большом количестве, чему я не мог дать никакого объяснения, и он, потеряв, наконец, терпенье, обвинил меня без всяких обиняков в том, что я их присвоил для собственных нужд. Поскольку я не имел возможности противопоставить его подозрениям ничего, кроме клятвенных заверений, он сказал мне однажды:

— Ей-богу, ваше слово не мошет дать мне удовлетворение… я нахошу необходимость искать мой лекарства… pardojnnez moi, il faut chercher[39]… я требую le clef от вашего coffre[40] сей ше час.

Затем, повысив голос, чтобы скрыть страх, охвативший его при мысли, как бы я не оказал сопротивления, он продолжал:

— Oui, foutre![41] Я вам приказываю — rendez le clef[42] от вашего coffre… moi, si, moi, qui vous parle![43]

При этом обвинении я почувствовал такое презрение и злобу, что залился слезами, принятыми им как доказательство моей вины, и, вытащив ключ, сказал, что он может получить удовлетворение немедленно, хотя не так-то легко будет ему — в чем он и убедится — дать удовлетворение мне за ущерб, нанесенный моей репутации его несправедливыми подозрениями. Он взял ключ и в сопровождении всех домочадцев поднялся в мою комнату приговаривая: