— Я заметила, как вы за мной наблюдали… На меня часто смотрят, привыкла и не реагирую, а когда работаю, вообще перестаю замечать окружающий мир, однако ваш взгляд ощущался буквально кожей…

Он не сразу нашёлся с ответом. Эви запустила тонкие пальцы в волосы, откинула за спину тяжёлую волну тёмных волос.

— Как вас зовут?

Прямой вопрос снова застал врасплох. Опять она его опередила! Похоже, Тадеаша били по всем фронтам. Подавив досаду, привстал, протягивая руку:

— Тадеаш Творце́вич. Архитектор.

Она улыбнулась:

— Эвика Новотна. Художница. Можно Эви. У вас, кажется, польская фамилия?

— Так, я и родился в Польше, в Та́рнуве. Правда, давно не живу там, мой бизнес связан с постоянными разъездами — вся Европа, да и не только. Так что практически гражданин мира.

— Но вы очень хорошо владеете чешским, ни за что бы не подумала, что он для вас неродной.

Эвика поднесла к губам запотевший стакан и сделала глоток. Тадеаш ощутил острый приступ жажды — правда, иного свойства, но вслед за ней тоже выпил воды. Стало немного полегче. Он кашлянул, ощущая, что волнуется:

— Дело в том, что я… эм-м… как бы это поточнее выразиться… в некотором роде полиглот. Владею всеми европейскими языками, а также латынью и санскритом — но в случае последних не отвечаю за качество произношения. Сами понимаете, мёртвые языки, спросить не у кого — стало быть, и не с кого.

Эви удивлённо приподняла правую бровь:

— Однако! Впервые встречаю полиглота! А как вы ухитряетесь сохранять такое количество информации, неужели не путаетесь? Вообще, это, конечно, поразительно. Наверное, врожденное свойство — такая память?

Он довольно усмехнулся:

— Мог бы, конечно, прихвастнуть: мол, от природы одарённый либо старательный в учении, но врать не стану — это специальная методика. Немного фармакологических чудес: ноотропы, витаминные комплексы, плюс лёгкое гипнотическое воздействие. Базовое владение закладывается, но всё прочее нужно нарабатывать, тренировать.

— Ну да, логично, что тренируется, то развивается. Интересный метод… — Эви смотрела на него не отрываясь, глаза её подсвечивались изнутри какой-то эмоцией. — Удивительно, мне так с вами… с тобой… легко, словно мы сто лет знакомы.

Тадеаш, последние минут пятнадцать думавший о том же, согласно кивнул:

— И мне… с тобой. Я очень рад, что зашёл именно сюда. Если бы мы не встретились, я бы многого так и не понял.

Она огляделась по сторонам:

— Очень любопытно, что именно здесь открыло для тебя некую истину? — Эвика поддразнивала его, уже зная ответ.

— Не что, а кто. Ты. Ты открыла для меня новый мир. Давай сбежим отсюда? Здесь, конечно, хорошо, но шумно.

И они сбежали, и гуляли весь день дотемна, пока от усталости не загудели ноги. В тот первый вечер, проводив Эви домой и вернувшись к себе в отель «Green Garden», Тадеаш впервые в жизни не спал всю ночь. И вовсе не мысли о забуксовавшем проекте будоражили его, и не грядущие и весьма дорогостоящие проблемы из-за отпуска, который он внезапно, именно этой ночью, решил себе устроить, а воспоминания о женщине, которая тонкими пальчиками закладывала за маленькое ушко непослушную тёмную прядь и смотрела вместе с ним в ночное небо над древней Прагой.

Неистовая дробь сменилась мерным убаюкивающим шумом. Яростный ливень утихал, грозя перейти в занудный затяжной дождь. Тадеаш повернулся на бок, стараясь не потревожить Эви. Видимо, ей что-то снилось, под неплотно закрытыми веками быстро двигались глаза. Похоже, сон был не из приятных — Эви хмурилась, губы её подрагивали, словно перед плачем, лицо выражало тревогу. Он потянулся и нежно погладил её по лбу, погрузил пальцы в шелковистые пряди, желая вывести из тёмного морока, но Эви, пребывая в плену сновидения, уходила всё дальше в густой туман своего кошмара. Тадеаш замер, выбирая: будить или же ещё немного подождать, вдруг отпустит? Ответ пришёл сам собой — Эви заметалась, губы её искривились, и она забормотала хриплым от ужаса голосом: «Нет-нет-неееет, не трогайте его, не нужно, я нарисую что угодно, только оставьте его, пожалуйста, пожаалуйстаа…». Отбросив сомнения, он рванулся к ней, схватил в охапку, прижал к себе и зашептал, вдыхая сладкий запах волос: «Тшшш, радость моя, всё хорошо, это сон, всего лишь сон, я с тобой…». Эви уперлась руками в его грудь, пытаясь оттолкнуть, вырваться, но он не отпускал, и тогда она расслабилась, задышала мерно, успокаиваясь, уже чувствуя сквозь расползающуюся ткань сновидения его запах, тепло, ласковую силу…

— …Мне снился кошмар. Он меня преследует с пяти лет. Но в этот раз он был самый страшный из всех… — Эви говорила без эмоций, но каким-то шестым чувством Тадеаш улавливал, что страх всё ещё не отпустил её.

Он погладил Эви по спине, ощущая, как напряжены её мышцы, легонько подул на волосы.

— Ничего не бойся. Я с тобой. Всегда буду с тобой. — Почувствовав, как расслабляется её тело, отзываясь на ласку, продолжил: — Я слышал, что если страшный сон рассказать кому-нибудь, он не сбудется. Хочешь рассказать, что тебя так мучает?

Эви, всё ещё лежащая в позе зародыша, прерывисто вздохнула. Потом, распрямляясь, потянулась гибким сильным телом, придвинулась ближе. Окружающий мир разом уменьшился до размеров кровати — чтобы в ту же секунду невообразимо расшириться, стать тёплым, волнующим, пахнущим невероятно притягательно…

Сквозь сладкий дурман, через тысячи световых лет, до него добрался шёпот Эви. Тадеаш вздохнул, выныривая из феромонового опьянения.

— …тёмные, безликие, их много, они не говорят, объясняются знаками и как-то ещё, телепатически, что ли, но я их понимаю, всегда понимаю… Они требуют, чтобы я рисовала на огромном полотне мир, в котором никогда не будет света. Откуда-то мне известно, что краски и кисти, которые они дают, особенные — если рисовать ими, всё нарисованное станет реальным. Я всегда отказывалась, всегда. Мне было очень страшно, в этом сне всегда страшно, хотя тёмные ни разу ничего не делали и не пытались причинить мне вред, но сама атмосфера того места, эти голодные сумерки, она непередаваемо ужасная, в ней нарушены все законы любви и света, там нет… там ничего нет! Но я отказывалась, каждый раз отказывалась, даже в пять лет, даже когда умер папа, даже… Но в этот раз они пришли с маленьким… с мальчиком… в длинной такой, белой рубахе. Годик-полтора ему… Он тянул ко мне ручки и плакал. Звал меня: «Мамитька, мамитька, боюсь!». Я знала во сне, что он мой. А они его хотели забрать. Забрать с собой, понимаешь? Моего мальчика! Моего маленького — и в этот беспросветный ужас? Я нарисовала им тьму. Всё, как они хотели. Полотно ожило, я видела, как клубился чёрный туман, как открылась дорога. Они ушли туда — и унесли его, унесли! Побежала следом, но вокруг был только мрак, только туман стеной — ничего больше, ни дороги, ни следа, ни звука, и я потерялась, осталась там…

В её голосе звучало такое отчаянье, что даже Тадеаш ощутил, как вдоль позвоночника пробежали ледяные пальцы ужаса. Собравшись с мыслями, он отогнал дурное предчувствие. Нежно прижимая Эви к себе, покачал в объятиях.

— Ну вот и хорошо, рассказала мне, значит, не сбудется, и всё будет хорошо, у нас всегда всё будет хорошо… Ты же мне веришь? Веришь? — Он посмотрел на Эви в упор. Почему-то внезапно стало очень важно, чтобы она — верила. Именно она. Ему — и в него.

Эви по-детски шмыгнула носом и потёрлась щекой об его плечо.

— Верю. Конечно, верю. Ты же…мой.

Последнее слово прозвучало с вопросительным оттенком, но Тадеаш уловил, что сомнение было не в самой Эви, не в её чувствах, а в его ответе. Тогда он, давая волю своему жару, нисколько не колеблясь, потянул её на себя — нежную, сладкую, уже разгорающуюся ответным пламенем, — и выдохнул в раскрывающиеся для поцелуя губы: — Твой. Твой. Всегда был ничей — а теперь твой.

И не стало страха, и закончились условности, и утратили суть названия, и исчерпались имена, а время, трепеща разлетающимися секундами, рассыпалось на бессчётный рой золотых пчёл, в котором растаяли иллюзии вещного мира. Остался лишь белый свет, истинный свет, ждущий от приходящих в него живых только слова. И двое были в свете, и двое были светом, и двое стали одним…