— Михаил Ломоносов, студент МГУ.

Я улыбнулся.

— В Москву пешком?..

— Нет, самолетом…

Выяснилось: прилетел он с берегов Белого моря. Учился в школе под Архангельском, недалеко от Холмогор, тех самых, откуда пришел в Москву его однофамилец и тезка. В окно виден потемневший от осенних дождей бронзовый памятник. Показываю на него глазами.

— Не родственник?

— Нет. Сколько раз я уже отвечал на этот вопрос.

Думаете, легко жить с такой фамилией?.. Принес документы в прошлом году. В приемной комиссии оживление: «Михаил Ломоносов? Так-так… Вы, товарищ Ломоносов, четвертый по счету в Московском университете. Первым был он», — и показывают на памятник. Ну и теперь тоже. Чуть что — сразу того Ломоносова вспоминают.

Сейчас на физическом факультете два Ломоносовых. Студент Михаил Ломоносов и аспирант Михаил Ломоносов. Есть на втором курсе и один Исаак Ньютон. Приехал учиться из Африки. Профессор физики, любитель шуток, первую лекцию начал словами: «Двести девять лет живет на земле Московский университет.

Но первый раз лекции у нас слушает Исаак Ньютон…»

— Ну конечно, в этот же раз и меня помянули…

Полчаса я уговаривал Михаила Ломоносова сфотографироваться.

— Ну зачем? Что я сделал такого, чтобы снимок в газету… Ну вот, и вы туда же — фамилия. Был бы хоть отличник. Тройки у меня. Понимаете, тройки…

Я понимал: тройки не украшают студента, но Михаил очень понравился. И я стоял на своем.

— Нет, нет. Отец у меня строгий. Всю жизнь электростанции строил. Отцу не понравится, чтобы в газету ни за что ни про что. Тройки у меня…

Разыскиваю в памяти последний козырь:

— Тройки… Эйнштейн. Когда учился, говорят, и двойки имел…

— Эйнштейн… Эйнштейнам и двойки в заслугу ставят. А нам за двойки стипендию режут…

Все-таки я снял Ломоносова Михаила. Он учится астрономии. И, конечно, вполне может случиться, что откроет на небе свою звезду. Но я с ним согласен: с такой фамилией нелегко…

— Да, я Михаил Ломоносов, студент МГУ. Думаете, легко с такой фамилией?..

_{Фото автора. 25 ноября 1964 г.}

В этом году такое урожай рябины, какого Петро Гаврилыч не помнит в жизни, а ему пятьдесят девять. Я приехал к лосиной охоте. Пока искали загонщиков, мы с лесником бродили в кварталах, богатых рябиной. На каждом дереве ветки согнулись от ягод. Ягоды покрылись прозрачной корочкой льда. Каждая кисть присыпана снегом. Кладешь на зуб, как дробь, ягоды твердые и холодные. По всем лесам гнет ветки в этом году красная дробь. Дрозды по этому случаю не улетели на юг. Непривычно видеть дрозда на снегу. Но, выходит, мороз дрозду нипочем, если рябины в достатке. Держатся птицы большими говорливыми стаями. Молчаливый обычно в декабре, лес стоит сегодня нарядный и обитаемый…

Разговариваем с лесником возле рябины.

Вдруг моя нога провалилась в снег. Подземный ход. Рукой туда… Тетерев! Мертвый. Учинили мы с лесником следствие. Виною всему оказались капризы первых недель зимы. Мороз. Тетерева спрятались в снег на ночевку. А декабрь вечером дождиком покропил, и среди ночи — снова мороз. На снегу корка. Кое-как выбралась стая наружу. А этому сил не хватило…

— У всякого в лесу, разрешите сказать, своя смерть. — Лесник прошел под березами — нет ли еще находки, а я сразу ухватился за слово:

— А как в лесу умирают?

— Как умирают… Утки позапрошлую зиму вот тут на озерке вмерзли. Плавали, задремали ночью — и все. А заяц, разрешите сказать, своей смертью не умирает. Не доживает до старости.

Уж больно много охотников стережет зайца.

Рысь на тропе притаилась. Филин сверху глядит.

Днем ястреб-тетеревятник, сам наблюдал, по следу находит зайца. С куста на куст — и разыскал. Заяц отбивается, где там… Лисица тоже не одними мышами сыта, тоже зайчика ждет. Ну и еще химия, разрешите сказать. Пожевал зеленей заяц. А зеленЯ удобрением кормлены. Протянул заяц ноги. Этой осенью, разрешите сказать…

Я дернул лесника за рукав: ружье! Из-за куста, скользя лапами по зеркальному насту, кинулся рослый беляк. Громыхнуло по лесу, синий дымок поплыл. Гаврилыч подобрал зайца:

— У всякого свой конец. Один раз только видел зверя в лесу, принявшего смерть по старости, можно сказать. Застывшую волчицу нашел. Стволом пасть разинул — беззубая. От голода пала. И то потому, что одна осталась. Стая не дала бы ей жить без зубов. Там чуть ослаб — только шерсть из тебя полетит. Стаю я перевел. А эта хитрее меня оказалась. Через флаги в два счета махала. Капканы ставил, разрешите сказать, помочится на капканы и поклон вам…

Наш с лесником разговор о своде лесных порядков нарушил егерь:

— Загонщики будут — готовьте патроны.

Началось обсуждение предстоящей охоты на лося.

Охота на крупного зверя — событие даже для видавшего виды охотника. Четверть века назад лось почти не имел врагов. Волки — редкость. Браконьеру за лося закон грозил годами тюрьмы. Под охраной закона лосиное стадо стали считать тысячами — лесники шум подняли: губят лес. Теперь лосиное стадо охотники держат в норме. В декабре у охотников вы похлебаете супа с лосятиной, в московском магазине «Лесная быль» продается лосятина. Лосиная охота — событие даже для видавшего виды…

Утро. Красный свет идет на лесную опушку из окошка егеря. Фыркают лошади, приглушенные голоса. Главный егерь Володька с помятым медным рожком на поясе суетится около лошадей, потом выстраивает нас во дворе: ряд загонщиков, ряд стрелков.

Увидев фотографический аппарат с большим объективом на ружейном ложе, Володька думает пару секунд и ставит меня в ряд стрелками. В шеренге загонщиков пять деревенских парней, две женщины-лесничихи Варя и Ксенья, лесник по фамилии Мигачев (все зовут его Пугачев). Двое колхозников и полковник в отставке, который по слабости зрения стрелять не может, но не в силах пропустить такую охоту.

Володька достает из кармана листок и при красном свете окна скороговоркой читает:

«С номеров не сходить, в молодняк не стрелять, в кабанов не стрелять… Всем ясно?..»

Час санного хода до просеки. Не курят. Разговор в половину голоса. Ксенья и Варя обсуждают кинокартину о Зорге, которую вчера привозили в лесной поселок. Полковник в отставке льет Пугачеву сладкие воспоминания о стрельбе кабанов на Кавказе: «Понимаете, по-старому этого зверя вепрем называли. Вепрь, понимаете…»

Лес нехотя пускает в чащу утренний свет. Пошел тихий снег. У стожка сена на перекрестке дорог разговоры стихают. Егерь делает знаки руками. Загонщики скрываются за кисеей снега.

Стрелки приладили лыжи и тоже пошли. Идем молча. Среди нас один начальник из города. Расторопный Володька озабочен: куда поставить начальника? Тактичный начальник сам выбирает место. Поигрывая помятым рожком, Володька поворачивает голову к идущим сзади, глазами показывает: «Твой номер». Критически оглядев мое снаряжение, Володька шепчет: «Станьте вот там, под березой, и чтоб ни звука».

Ни звука. Стрелков поглотили ельник и белый туман снегопада. Снег валит белыми тихими лопухами.

— Ту-ту-ту-у!.. — Как с того света подает голос медный рожок. Сигнал для загонщиков.

С этой минуты уши у тебя, кажется, начинают расти. Ты слышишь, как падает снег. Слышишь, как где-то далеко за спиной тукает дятел. Со стороны загона пролетела испуганная стая дроздов на упругих крыльях, чуть не цепляя верхушки берез, опустилась в ельник тетерка.

И более никаких звуков. От неподвижности ты превратился уже в деда-мороза. На фотографическом аппарате, прикрытом варежкой, сугроб снега. Белый заяц не видит тебя и прыгает почти у самой ноги. Почуяв неладное, делает прыжок в сторону и пропадает. Еще стая дроздов — загонщики делают свое дело. Живо представляю себе, как пробирается сквозь кусты тучный полковник. Лось его за полверсты, наверное, услышит. Лось выйдет сюда, на просеку. Десять заряженных пулей стволов притаились в снегу.